Книга Призраки старого кладбища, страница 36 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

— Попробуйте приподняться, мне надо замотать вам рану.

Он послушался. Удивительно, но получилось. Ева не сдержала радости, улыбнулась. Повязка получилась плотной. Если что и поможет – то она. А больше девушка ничего не могла. Совсем ничего.

— Ева, вы на меня в обиде?

Он схватил ее за руку, не дал уйти.

— Нет, – говорила честно.

— А руки у вас холодные.

— Так зима на дворе.

— Не в зиме дело. Бабуленька говорила, у лгунов уши горят, а пальцы холодеют. Вы же ее уважаете, мою бабуленьку?

Ева хмыкнула, недоверчиво уставилась на пана.

— Врете вы, – заявила. Попыталась вырвать руку, но он не дал. Откуда силы взялись только? Неужели земляничные листья так подсобили?

— Вру, но не в этом дело. Ева, вы поймите, что я не из желания обидеть, я просто…

— Вы не понимаете.

Она все же смогла высвободить ладонь. Вернулась на свою лавку, поплотнее закуталась в кожух.

— Да, – он облегченно выдохнул.

— Но все же мама моя отправила трех своих старших дочерей в невесты, а сама стала жонкай Смерти. И отец ее отпустил. И сестер отпустил. И меня сейчас.

Он зашевелился, заворочался. Но Ева не хотела смотреть на пана, не сейчас. Если бы только он замолчал, успокоился…

Пан был не из спокойных.

— Почему?

— Он – староста. На него все надеялись. Если бы он отказался, почему другие должны?

— И ваши сестры… Они умерли на том поле?

— Да. Я их не помню почти. Их отдавали одну за одной, три весны подряд. И только после третьей Поморок угомонился, ушел.

Мама не любила об этом говорить. Никто не любил. А маленькая Ева не понимала, в чем заключается тайна, и потому постоянно всех расспрашивала. Однажды даже набралась смелости и сходила на кладбище, посмотреть на кресты. Богдан обещал пойти с ней, но у ограды струсил, расплакался и вернулся домой.

Кресты расположились рядышком, по порядку. Тогда Ева уже немножко умела читать – мама втайне от отца учила на «Псалтыре», а потому смогла понять, что самый высокий – это Любочкин, ее она даже чуть-чуть помнила. Самый низкий – Шуры. Средний – Марийки.

Вчера, когда хоронили маму, она на кресты сестер почти и не смотрела. Те уже сравнялись по росту, уселись, и пройдет не так много времени, как и мамин примкнет к ним. Наверное, ей там спокойнее. Она наблюдает за старшими дочками, за младшей наблюдает Смерть.

— Это дикость, Ева. Вы могли обратиться… Вы могли попросить помощи у кого-нибудь, но только не совершать такое зверство! Я напишу… Я должен написать. Вашего отца, Ева, надо судить. Он преступник, вы понимаете?

Она молчала. Николай же распалялся все больше.

— Вы не осознаёте даже, в каком мраке, в каком беспросветном мраке вы живете! И все позволяют это делать… Все позволяют творить такое. Не могу в это поверить. Как оно у вас все так складывается? Как оно у вас так существует вместе, в одно и тоже время?

Ева молчала.

Она тихо начала читать ежевечернюю молитву. Пан не сразу и услышал. Оборвал себя на полуслове. Только засопел недовольно.

Ева заснула, так ничего и не ответив на его обвинения. Ей нечего было сказать.

* * *

Они больше не возвращались к тому разговору. Пан лежал. Ждал прихода Богдана, который помогал ему сладить нужду. Пытался завести с ним беседу, но тот не горел желанием. Богдан дважды в день носил Еве воду да еду. Порой улыбался, порой хмурился, но девушка чувствовала, что становится он все дальше и дальше. Она знала, хотя никто и не доносил, что появилась у Богдана невеста. Скоро станет совсем не с руки ему приходить в крайнюю хату. Но пока парень боролся. Ходил. Хороший человек, хороший.