Онлайн книга «Призраки старого кладбища»
|
Когда Ева вернулась, отец уже спал. Он храпел, грудь его тяжело вздымалась под плотным кожухом. На соседней лавке лежал такой же – для Евы. Она поправила тюфяк. Тихо, стараясь не потревожить отца лишним шумом, принялась раздеваться: скинула платок, развязала фартук. Сложила их в сундук. Только после этого подошла к иконам. Трижды широко перекрестилась. Почти не слышно, шевеля одними губами, начала молитву: — Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни. Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его, не делающии бо беззакония, в путех Его ходиша. Ты заповедал еси заповеди Твоя сохранити зело. Дабы исправилися путие мои, сохранити оправдания Твоя. Тогда не постыжуся, внегда призрети ми на вся заповеди Твоя[20]. * * * Разбудила Еву молитва. Она вскочила с лавки, едва не запутавшись в кожухах – видимо, отец, встав пораньше, накинул на нее свой. Уставилась на гостий, ожидаемых, но не званых. Пришли самые старшие женщины деревни – баба Луца, баба Полашка и баба Марыля. Пришли и мамины подруги – тетка Параска, тетка Христина и тетка Дарья. Пришли Евины ровесницы – Ганзя, Дуся и Настя. Но их девушка почти не знала, они совсем недавно появились в деревне, выйдя замуж за местных парней. Последнюю посетительницу, маленькую Олесю, укачивала Ганзя. Олеся была самой молодой жительницей деревни, ей едва исполнился месяц. Они читали тот же псалом, что и Ева вчера вечером. За упокой. Только если Ева молилась за маму, то эти женщины – за нее. Она наблюдала за ними со своего места, за всеми их движениями, будто бы заученными, привычными. Они накрывали на стол, доставая самые красивые рушники и миски. Они переливали молоко из одной крынки в другую. Они в конце концов подошли к Еве, и она покорно поднялась со своего места. С лавки сняли и кожухи, и постилки, и тюфяк. Достали из сундука платок, надели его на Евину голову. Обернули ее в шубу – ценность бабы Луцы, которую та берегла пуще собственных детей, внуков и правнуков, никому не отдавала в пользование. И сама ее не надевала тоже. Последний раз Ева видела эту шубу, когда прощались с мамой. И вот сейчас пришел ее черед. Ее вывели во двор, а потом – за ворота. Те, у кого не было срочной работы, толпились по обеим сторонам узкой дороги. Они глядели на Еву, они вслушивались в молитвы, они ждали того, что вот-вот должно было случится. Прошли в лазню[21], которую выстроили не так давно. Ева удивлялась, почему она так покорно терпит прикосновения этих в общем-то чужих женщин. Почему позволяет им раздевать себя? Хлестать дубовым веником? А за дубовым – сосновым? Обтирать ее тело ромашковым настоем? А после – обмазывать глиной, странно пахнущей яблоками? Почему позволяет выводить на холодный воздух голой, обтирать снегом, а после вновь наряжать, но теперь уже в иную одежду? Новую. Сперва белая сорочка – мягкая, такая красивая, что Ева бы залюбовалась, если увидела бы ее в иных обстоятельствах. После – платье с перламутровыми пуговицами вдоль груди, тоже белое. С пуговицами долго возились, толстые Дусины пальцы не могли с ними справиться, но молитва не прекращалась ни на мгновение. После – фартук, вышивка на котором тоже была белой. Ева хотела ее разглядеть, понять, что изображено на орнаменте, но ей не позволили. Пришло время волос. |