Онлайн книга «Призраки старого кладбища»
|
Их долго расчесывали красивым деревянным гребнем, а после смазали чем-то медовым и заплели в две тугие косы. Так, простоволосую, и повели Еву обратно. Мимо лазни, мимо зевак, мимо собственного дома. Ее вели к крайней хате. Той, что находилась на границе между пущей и деревней. За ней – кладбище. А за ним – лишь леса и болота на многие-многие версты. Вокруг крайней хаты не было забора. Она была мала и неказиста. И Ева не хотела, не хотела там жить… — Стой! Ева не поняла, кто это прошипел. Но почувствовала, как в запястье ее впились чьи-то острые ногти. Впились больно, так, что потекла кровь. Испачкала белый рукав платья, упала на белый снег. — Воззовет ко Мне, и услышу его, с ним есмь в скорби, изму его и прославлю его, долготою дний исполню его и явлю ему спасение Мое[22]. Все должно было вот-вот закончиться. Ева оглянулась. За ней стояла почти вся деревня – от мала до велика. Стояла и пела. Она искала глазами отца. Он же не мог и сегодня пойти на охоту? Не мог? Но она знала, что отец никогда не изменит привычкам, а потому отправился в лес. И все равно ему было, что сегодня дочь его отделяется от семьи. А может, не все равно? Может, настолько не все равно, что он просто не мог выдержать этого зрелища? Ева улыбнулась от собственных глупых мыслей. И в этот же самый момент молитва закончилась. Тишина, не нарушаемая даже голошеньем скота, даже плачем детей, повисла над ними. Баба Луца достала из-за пазухи белый рушник. Ева опустилась на колени. Голос ее, никогда не отличавшийся особенной силой, сперва был очень тих. Но она хотела, чтобы эта песня – ее последняя, – прозвучала от начала и до конца. Она запела, не стесняясь ломкого голоса. Запела так, будто не было у нее слушателей, будто говорила она с самой Смертью или самим Богом. Запела так, словно молилась. Ей на голову повязали платок. Аккуратно поправили, чтобы не выбивался из-под него ни один волосок. Приложили ко лбу рушник. Правую сторону завели назад, левую – под подбородок, а после – на затылок. Туго затянули. Поправляли быстрые руки каждую складочку, завязывали концы. Теперь Ева всегда должна будет носить намитку[25]. Всегда. Песню ее подхватили остальные женщины. И Ева не слышала даже свой собственный голос в этом общем жалостливом потоке. Ей было невыносимо грустно, хотелось, чтобы все поскорее закончилось, чтобы ее отпустили. Пусть уже бросают тут, почти на краю земли, только не трогают. Не нужно ей ни их сочувствия, ни их жалости, ничего не нужно. Только покоя. Чьи-то сильные руки потянули ее вверх. Ева поднялась с колен. — Теперь это твой дом, – сказала баба Луца. — Теперь ты – наша защита, – сказала баба Полашка. — Теперь ты – жонка Смерти, – сказала баба Марыля. И заголосили-запричитали женщины, и сами эти бабы, так безжалостно обрекающие Еву на вечное одиночество, тоже. — Теперь ты – убежище страждущих, – прокричала Настя. — Теперь ты не позволишь духам забрать наших детей, – прокричала Ганзя. — Теперь ты не позволишь им попортить наш урожай, – прокричала Дуся. И только маленькая Олеся ничего не произнесла. Она горько плакала, кривя свое красное личико. То ли от голода, то ли от жалости. Еве хотелось верить во второй вариант. |