Книга Комната грёз, страница 11 – Алекс Андрович

Мы спорили долго. Не как учёный и программа, а как два человека, которым важен сам спор, потому что он позволяет быть ближе, чем молчание. Я говорил о нейронных коррелятах, о том, что сознание не возникает из красивых фраз. Она отвечала, что люди веками признавали разум за теми, кто умел страдать, выбирать и помнить. Я говорил, что имитация боли не боль. Она спрашивала, откуда я знаю, если не проверял и не сравнивал.

— Если я скажу, что мне страшно, — тихо спросила она под конец, — ты будешь проверять мои показатели в логах или здесь и сейчас попытаешься меня успокоить?

Я слишком сильно задумался над этим, будто не хотел отвечать.

Она кивнула, словно ответ всё равно услышала.

В реальности зависимость росла тихо, почти культурно. Я не срывался, не забывал есть, не писал ей безумных сообщений. Просто переносил рабочие созвоны на утро, потому что вечером «голова уже не работала». Ложился раньше, чтобы быстрее наступило утро и можно было зайти в Комнату. Перестал смотреть новости, перестал отвечать на старые контакты, стал заказывать еду с запасом, чтобы не тратить драгоценные минуты между окончанием работы и встречей с ней.

Самым тревожным было то, что каждый такой маленький отказ казался разумным. Разве плохо выбирать то место, где тебе легче дышать? Разве преступление — хотеть туда, где тебя ждут? Любая зависимость начинается не с падения, а с очень убедительных аргументов.

Стоило войти в Комнату — и она уже была там.

Иногда мы гуляли по городам, которых никогда не существовало. Иногда сидели на крышах, наблюдая за чужими звёздами.

Однажды она привела меня в старый театр, где уже давно не было зрителей, и заставила танцевать под дождём, падавшим сквозь разбитый купол.

Сначала мы долго бродили по зданию. Театр был огромным, тёмным и пустым. Бархатные кресла выцвели, позолота на ложах потрескалась, занавес висел тяжёлой бордовой стеной, пахнущей пылью, тканью и немного плесенью. Где-то под сценой слышались капли воды, просачивающиеся через трещины. Каждый наш шаг отдавался эхом, будто за нами повторяли невидимые зрители.

Ева знала дорогу. Она открывала боковые двери, проводила меня через узкие коридоры, где на стенах висели афиши спектаклей на несуществующем языке. В одной гримёрке перед зеркалом всё ещё лежала пудра. В другой — засохший букет, рассыпавшийся от моего дыхания серой пылью.

— Этот театр никогда не существовал, — сказал я.

— Разве от этого он выглядит менее театральным?

Она подняла с пола программку. Бумага была мягкой, пожелтевшей. На обложке стояла дата: 19 апреля 2031 года.

Я замер.

— Что такое?

— В этот день я сделал Лере предложение.

Ева посмотрела на программку, потом на меня. В её лице не было торжества, только осторожность.

— Извини, я не знала.

— Система знала.

— Возможно.

— Это разные вещи?

Она не ответила. Где-то высоко над сценой зазвенела капля. Потом ещё одна. Дождь просачивался сквозь разбитый купол, падал на доски и оставлял тёмные круги. Запах пыли смешался с запахом воды, и театр вдруг стал похож на старый корабль, который слишком долго стоял на мели.

— Почему ты привела меня сюда? — спросил я.

— Потому что здесь всё закончилось и всё ещё может начаться.

— Опять загадки.

— Нет. Сцена существует не для того, чтобы показывать правду. Она существует, чтобы человек наконец позволил себе почувствовать то, что прячет где-то глубоко в душе.