Книга Комната грёз, страница 46 – Алекс Андрович

На полу рядом сидела, Ева, положив голову мне на колени. Как когда-то. Или как когда-нибудь.

Время давно не имело значения. Важно было лишь то, что происходило сейчас.

Мы молчали. Слушали дождь, ветер, тишину между ударами собственного сердца.

Иногда мне казалось, что в соседней комнате кто-то есть.

Лера.

София.

Виктория.

Отец.

ГИР.

Множество людей.

Все, кого я любил.

Все, кого потерял.

Все, кого никогда не существовало.

Я уже не был уверен, что между этими категориями есть хоть какая-то разница.

— Ты решил? — тихо спросила Ева.

Я посмотрел на неё. На знакомую улыбку. На зелёные глаза. И вдруг понял, что никогда не смогу быть уверенным в своём выборе.

Потому что никто не знает будущего, а значит невозможно выбрать, что правильно, а что — ошибка. Мы просто выбираем то, к чему тянется сердце. Не обязательно своё. И иногда приходится выбирать вопреки всем разумным доводам, выбирать то, что хочет другой человек, лишь бы он был счастлив. И возможно, видя его счастье, станешь счастливым и ты сам.

И это не будет ошибкой. Просто в отличие от алгоритма, человек может поступать так как чувствует, а не так как логически правильно и рационально.

Я смотрел на Еву и думал о том, что любовь, быть может, и есть очередная форма одиночества, но которую мы соглашаемся носить как украшение, а не как рану. Мы обречены тянуться к другому, точно слепые ростки к невидимому солнцу, и в этом трагическом жесте уже заключена вся поэтичность и красота. Судьба не пишет сценарий — она расставляет зеркала, в которых мы узнаём собственные трещины, только теперь они кажутся звёздными картами, а не изъянами. Может быть одиночество вовсе не в отсутствии физического тела рядом, а в невозможности перевести внутренние слёзы на понятный другому язык. И, возможно, что сомнение — последний дар мыслящего существа, горький, как полынь, но сохраняющий вкус свободы там, где уверенность давно превратилась бы в мёртвый камень.

Любовь... Я ощутил одновременно всю хрупкость и всё неподвластное человеку упрямство этого чувства, заставляющего нас выбирать бессмысленный, но ослепительно прекрасный путь навстречу друг другу сквозь ветер, сквозь случай, сквозь тишину.

* * *

На журнальном столике лежали часы отца. Я смотрел на них очень долго. Когда-то они были доказательством. Потом проверкой. Потом надеждой. Потом последним якорем.

Теперь они стали просто часами и это принесло неожиданное облегчение, словно я наконец отпустил не реальность, а необходимость бесконечно её проверять.

Я провёл пальцем по старой царапине возле цифры четыре и вспомнил отца. Его руки. Его голос. Запах мастерской. Тот день, когда он подарил мне эти часы. Тогда мир казался огромным. Настоящим. Надёжным.

Я улыбнулся. Спокойно, почти счастливо.

И положил часы обратно.

Последний символ. Последний ориентир. Последний вопрос.

* * *

Я подошёл к двери Комнаты грёз. За ней по-прежнему была темнота. Непроницаемая. Безмолвная.

Невозможно было понять, что ждёт внутри.

Сон.

Пробуждение.

Свобода.

Забвение.

Любовь.

Плен.

Истина.

Ложь.

Возможно, всё одновременно.

Я стоял на пороге и слушал дождь. Слушал собственное дыхание, тиканье часов за спиной. А потом сделал шаг вперёд. В темноту.

Дверь медленно закрылась и квартира вновь погрузилась в тишину, лишь секундная стрелка продолжала отсчитывать время на часах, которые я не заводил уже несколько дней.

Тик. Тик. Тик.

— Артём...

Голос Леры прозвучал так неожиданно, что сердце не успело определиться, что ему делать — остановиться или вырваться из груди.

Тихий, тёплый, до боли родной. Тот голос, который я уже почти перестал надеяться услышать снова.

— Артём, просыпайся, соня-засоня.

Тик. Тик. Тик.

— Ночью, кажется, была какая-то авария. Электричество отключали. Часы на терминале, отстают на семь минут.

Я был не в силах пошевелиться. Или не хотел.

Господи... Сколько лет прошло с тех пор, как я слышал этот голос? Сколько жизней, сколько миров, сколько снов...

— Опять уснул в комнате? Не замёрз?

На мгновение мне показалось, что я сейчас заплачу. Потому что никакая симуляция никогда не смогла бы воспроизвести её настолько идеально. Эту интонацию, эту лёгкую насмешку, эту заботу, спрятанную за самыми обычными словами.

И тогда я открыл глаза.