Онлайн книга «Я вернулся за тобой»
|
Что делает неразбериху лучше всего на свете? Мой взгляд падает на штору. Тяжёлую, плотную, до пола. И рука сама вытаскивает из кармана коробок. Пожарная сигнализация. Я видела датчики на потолках — белые кругляши, здесь всё по последнему слову. Дым — сирена — паника — разблокированные двери, эвакуация, охрана мечется... Маленький огонь. Совсем маленький. Контролируемый. Штора, угол, я тут же собью пламя, главное — дым... Пальцы не слушаются. Вот теперь — не слушаются. Одно дело держать коробок в кармане, как талисман. Другое — открыть его. Достать спичку. И сделать то, чего я не делала никогда в жизни, ни разу, ни при каких... Ледяная волна стартует от копчика — знакомым маршрутом, как трамвай по рельсам. Пальцы колет. Лёгкие сжимаются до размеров спичечного коробка — какая ирония, господи... «Страшно не то, что в руке. Страшно, когда никто не держит руку». — Держу, — шепчу я себе. Вслух. — Сама держу. Слышишь, Романов? Сама. Коробок открывается. Спичка — тонкая, лёгкая, обыкновенная — ложится в пальцы. «Огонь делает то, что я ему говорю. Не он решает. Я решаю». Я решаю. Чирк. Осечка — рука дёрнулась. Внизу грохочет, кто-то бежит по лестнице, времени нет, времени совсем нет... «Выдох. Плавно. Не дёргай». Выдох. Чирк. Пламя. Маленький жёлтый лепесток вырастает над моими пальцами — и я смотрю на него, и мир не заканчивается. Сердце лупит в горле, ладонь мокрая, но я держу. Я. Держу. Огонь. — Появись, — шепчу я ему, поднося к краю шторы. — И веди себя прилично. Ткань занимается послушно, почти вежливо — оранжевый язычок лижет подол, ползёт вверх, я отступаю на шаг, глядя, как рождается дым, серый, густой, идущий к белому кругляшу на потолке... А потом штора вспыхивает вся. Разом. С мягким страшным звуком — «фух» — как будто кто-то выдохнул в комнату. Пламя взлетает по ткани к карнизу, перекидывается на тюль, тюль исчезает за полсекунды, огонь трогает обои, пробует их на вкус — и они ему нравятся... Синтетика. Пропитка. Дорогие горючие тряпки в дорогом горючем доме. — Нет... — я пячусь. — Нет-нет-нет, стой, я не... я не так... Огонь не слушает. Огонь никогда не слушает — вот что я знала всегда, с пяти лет, вот что я забыла на одну самонадеянную минуту. У него нет хозяина. Хозяин — это иллюзия, которую он позволяет, пока маленький. Под потолком взвывает сирена — оглушительно, на весь дом, — и одновременно с ней воет что-то во мне. Потому что комната — уже не комната. Комната — это лестница. Наша лестница. Мне пять лет, на мне пижама с зайцами, снизу поднимается оранжевое, и оно ревёт — огонь ревёт, как зверь, этого не показывают в кино, — и дым ест глаза, и я не могу пошевелиться, я никогда не могу пошевелиться... Ноги врастают в пол. Лёгкие сжимает обручем. Чёрные кляксы плывут по краям зрения, съедая горящую штору, съедая дверь, съедая всё... Дверь. ДВЕРЬ, АЛЁНА. Сирена. Замки. Двери разблокированы — ты сама это устроила, беги!! Я не знаю, чей это голос — его или мой, они давно перемешались, — но он бьёт, как пощёчина, и тело отмирает. Я хватаю с кровати покрывало, накидываю на голову — «замотал меня в куртку с головой», Миша, четырнадцать лет, я помню, тело помнит — и вываливаюсь в коридор. Коридор — в дыму. Он уже здесь. Он быстрее меня, он всегда быстрее — ползёт по потолку серым брюхом, стелется, жжёт глаза. Внизу орут, топочут, сирена воет, где-то звенит стекло. Я иду вдоль стены, пригнувшись, кашляя в покрывало, к лестнице, туда, где воздух... |