Книга Я вернулся за тобой, страница 137 – Полина Довлатова

Секунды хватает.

Мир взрывается движением — я даже не успеваю понять последовательность: рывок, моё запястье в чьей-то стальной хватке, меня выдёргивает вбок и вниз, ствол уходит в небо, выстрел — в воздух, оглушительно, — хруст, короткий страшный звук удара, и я сижу на гравии, а надо мной стеной стоит Илья, и Миша лежит лицом вниз, с заломанными за спину руками, и на нём уже висят двое в бронежилетах, и кто-то хриплый и прокуренный щёлкает наручниками и говорит почти ласково:

— Ну здравствуй, покойничек. Заждались.

Сумка валяется рядом. Расстегнулась от падения. Из неё на гравий выехал угол ноутбука и стопка бумаг — всё то, ради чего он свернул тогда в кабинет.

Лежит в пыли. Никому не нужное.

Мишу поднимают. Ведут — мимо меня, мимо горящего дома, к машинам. Я смотрю на него снизу вверх, с гравия, — и он на секунду задерживается. Смотрит. Лицо в копоти, рубашка порвана, руки за спиной — и глаза. Пустые, ровные, сухие.

— Зря ревёшь, — говорит он. Спокойно, почти скучно. — Я тебя один раз уже вытащил. Считай, рассчитались.

И его уводят.

А я сижу и понимаю, что действительно реву — слёзы текут по копоти, горячие, сами, — только реву я не по нему. По мальчику в отцовской куртке. По тому, кого я похоронила сегодня в третий раз.

В последний.

* * *

Рассвет приходит серый, в дыму.

Дом догорает под струями воды — приехали пожарные, три расчёта, шланги через весь двор. Мигалки, рации, люди в форме. Кто-то ходит с планшетом, кто-то фотографирует, кого-то из охраны грузят в автозак пачками.

Я сижу на бампере скорой, замотанная в колючее казённое одеяло, с кислородной маской, которую фельдшер велел прижимать к лицу, а я всё время опускаю. Лёгкие саднят. Глаза саднят. Внутри — гулко и пусто, как в доме после переезда.

А он стоит в стороне.

Илья. В двадцати шагах. В обгоревшей на спине футболке — я вижу дыру, вижу под ней красное, страшное, блестящее от какой-то мази, которой его наспех обработали и которую он, судя по морде фельдшера, обработать толком не дал. Курит в кулак. Смотрит на догорающий дом, на суету, куда угодно — только не на меня.

Не подходит.

Он вытащил меня из огня, закрыл собой, сломал ради меня всё — карьеру, приказы, себя, — а теперь стоит в двадцати шагах и не подходит. Потому что думает, что не имеет права. Потому что «ты хуже тех, в масках» — я сама выдала ему этот приговор, а он, дурак двухметровый, взял и принял его к исполнению.

У него же всё по протоколу. Даже наказание себе.

Я стягиваю маску, сбрасываю одеяло с плеч — фельдшер что-то возмущённо говорит мне в спину — и иду.

Босиком по гравию. Через двор, через шланги, через рассвет. Двадцать шагов — самых длинных в моей жизни.

Он слышит. Конечно, слышит — он всё всегда слышит. Плечи каменеют. Сигарета замирает на полпути. Но он не оборачивается — стоит, как стоял, спиной, и эта спина с ожогом между лопаток...

Между лопаток.

Ровно там. Ровно там, где был шрам у Миши. У меня перехватывает горло — но это я подумаю потом, потом, всё потом...

Я обхожу его и встаю напротив. Задираю голову — макушкой ему до ключиц, как всегда, как в первый вечер, как всю жизнь теперь.

Он смотрит на меня сверху вниз. Серо-голубые, с крапинками, красные от дыма. И молчит. Впервые на моей памяти Романов не знает, что сказать.