Книга МУР 1951, страница 98 – Сим Симович

Платонов посмотрел на тяжелые свинцовые часы на башне управления. Стрелки подбирались к четырем дня.

— В театр поеду, — бросил он, натягивая перчатки. — На дневной прогон. Майя говорила, у них сегодня генеральная репетиция до темна. Надо лично убедиться, что девчонка под замком сидит и носа на улицу не высовывает. А ты дуй в дежурку, Костя, потряси ребят Тарасова насчет машины профессора Заславского. Узнай номер его персонального ЗИСа и гараж приписки.

— Сделаем, командир, — подмигнул Грач. — Только ты там, в театре, сильно-то балетом не увлекайся. А то Верочка узнает — точно в следующий раз из нагана шмальнет, без всякого прокурорского надзора.

Алексей лишь криво усмехнулся в ответ, поднял воротник шинели и зашагал со двора в сторону Столешникова переулка, чувствуя, как тревожная петля времени неумолимо сжимается вокруг них троих.

В Копьевском переулке уже сгустились синие московские сумерки, когда тяжелая дверь служебного входа вновь впустила старшего лейтенанта в теплое чрево театра. Старик-вахтер на этот раз спорить не стал: лишь молча поднял подслеповатые глаза от раскрытой подшивки «Вечерней Москвы», приметил хмурую складку на переносице Платонова и молча пододвинул через окошко деревянную фанерку с выжженным номером ключа.

Внутренние коридоры Большого к вечеру притихли, словно гигантский улей, уставший от дневного гула. Плотницкие мастерские затихли, монтёры разошлись по пивным, и лишь из глубины главного здания доносился тонкий, щемящий сердце звук.

Алексей поднялся по узкой винтовой лестнице к боковым кулисам и осторожно приоткрыл тяжелую суконную портьеру, пахнущую вековой пылью и нафталином.

Огромный зрительный зал тонул в густой, бархатной тьме. Золоченые ярусы лож, лепные купидоны и партер казались пустыми глазницами гигантского корабля, застывшего на вечной стоянке. Главная хрустальная люстра дремала под куполом, укрытая холщовым чехлом, и единственным островком жизни во всем этом циклопическом пространстве оставалась сцена, залитая бледным лучом одинокого дежурного софита.

Оркестровой ямы не было слышно. У самой рампы, примостившись на венском стуле возле пюпитра с керосиновой лампой, сидел сухонький седой скрипач в поношенном вязаном жилете. Старик склонил голову к грифу, закрыв глаза, и вел смычок с такой отрешенной, пронзительной грустью, что морозная городская суета с ее погонями, протоколами и злыми прокурорскими спорами мгновенно осыпалась за порогом, словно прошлогодний пепел.

А в центре светового круга танцевала Майя.

Она двигалась почти беззвучно, едва касаясь потертых досок сцены носками пуантов. На ней было простое темное репетиционное трико с открытыми худыми плечами, а поверх бедер полоскалась короткая марлевая юбка-шопенка. Никакого парадного блеска, никаких аплодисментов и нарядной публики — только бесконечный, изнуряющий труд на грани человеческих жил. Девушка замирала в арабеске, вытягиваясь в струну, на секунду казалась невесомым стеблем, готовым переломиться от дыхания зала, и снова уходила в мягкое, тягучее вращение под плачущий вздох скрипичной струны.

Алексей замер в тени портала, боясь шелохнуться и скрипнуть половицей под кованым каблуком.

Сыщика вдруг пронзило странное, совершенно не свойственное советскому милиционеру чувство. Там, в сырых снегах Сокольников и на обледенелых скамейках Нескучного сада, лежали мертвые тела, сведенные судорогами удушья, а здесь живой человек превращал эту же самую плоть в чистый, летящий дух. И от понимания того, насколько эта хрупкая красота беззащитна перед тяжелой рукой с шелковой жилой, у старлея перехватило горло.