Книга МУР 1951, страница 100 – Сим Симович

Сыщик нахмурился, уловив в ее тоне не просто обычную женскую тревогу перед ночными улицами, а глубокий, въевшийся под кожу страх:

— Что происходит, Майя? В театре опять что-то стряслось?

Девушка замерла с развязанной лентой в руках. Она подняла на Платонова глаза, в которых плескалась такая безнадежная, тоскливая растерянность, что Алексей невольно подался вперед, положив широкую ладонь на ее узкое запястье.

— Это началось еще в сентябре, — прошептала балерина, нервно оглянувшись на темное зеркало трюмо, в котором отражались полосы света из коридора. — Сначала я думала, что это просто дурацкая шутка кого-то из оркестрантов или поклонников из первого ряда. Цветы приносят часто, это привычно. Но потом… потом стали появляться эти вещи.

— Какие вещи? — резко спросил старлей.

Майя медленно поднялась, подошла к узкому фанерному шкафчику для личных вещей, достала снизу плоскую жестяную коробку из-под ленинградского монпансье и опустила ее на стеклянную столешницу гримировального стола.

Крышка поддалась с глухим жестяным скрипом.

Внутри коробки, на сложенной в несколько слоев пожелтевшей папиросной бумаге, лежали три предмета.

Первыми бросились в глаза розы. Это были не свежие садовые цветы, которые дарят после триумфального финала, и даже не увядшие бутоны из цветочного ларька у метро. Это были идеально, с аптекарской тщательностью мумифицированные цветки темно-бордовой розы. Их лепестки почернели, сделавшись похожими на ломкий сухой пергамент, но сама форма бутона оставалась безупречной, словно заспиртованный анатомический препарат в анатомическом театре. От коробки явственно потянуло тонким, приторно-сладким запахом формалина, сухой лаванды и… карболового мыла.

Того самого горького мыла, о котором несколько часов назад хрипела спасенная Катя Лаврова в санитарном фургоне.

А рядом с бутонами лежали две сложенные вдвое карточки из плотного белого бристольского картона с золотым обрезом по краям — старые дореволюционные почтовые бланки, которые не продавались в советских киосках «Союзпечати» уже добрых три десятка лет.

У Платонова внутри все словно оборвалось, рухнув в ледяную бездну. Охотничий инстинкт, дремавший под спудом усталости, мгновенно вздыбился на дыбы, прогнав остатки сна.

— Кто это принес? — сыщик заставил свой голос звучать максимально ровно, хотя в висках уже тяжело, набатно стучала кровь.

— Я не знаю, — Майя судорожно обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться. — Первая роза лежала прямо на моем стуле перед зеркалом две недели назад, после вечернего «Лебединого». Записка была приколота английской булавкой прямо к бутону. Вторая появилась в прошлую пятницу… в тот самый день, когда в Нескучном саду нашли бедную Нину. А третью… третью уборщица нашла на пороге гримерки сегодня в обед, завернутой в кусок черного шелка.

Алексей достал из кармана чистый носовой платок, бережно, стараясь не оставить собственных отпечатков пальцев, развернул верхнюю карточку и поднес ее к свету настольной лампы.

На плотном картоне ровными, каллиграфически выверенными строчками лежал текст, выведенный фиолетовыми чернилами. Но поразило сыщика даже не содержание, а сам почерк.

Каждая буква стояла отдельно от другой, выписанная с аристократической, холодной надменностью: широкие витиеватые заглавные с длинными петлями, четкий, математический нажим на вертикальных штрихах и характерные дореволюционные завитки над твердыми согласными, выдававшие человека, чью руку ставили еще в царских классических гимназиях до семнадцатого года.