Книга МУР 1951, страница 1 – Сим Симович

В голове гудело так, будто туда разом ссыпали ведро битого стекла и для надежности приложили прикладом трофейного карабина.

Первым делом вернулось обоняние, причем с такой беспощадной отчетливостью, какая бывает только после долгого наркоза или глубокого обморока. Никаких привычных синтетических запахов цивилизации вокруг не чувствовалось. Пахло густо, въедливо и тяжело: едкой карболкой, хлорной известью от свежевымытых деревянных полов, сырой ветошью и ядреным, дерущим горло самосадом, струя которого упорно втягивалась сквозь приоткрытую форточку. Под лопатками скрипели тугие пружины расхлябанной панцирной койки, упорно норовившие достать до ребер сквозь слежавшийся ватный матрас, а серое байковое одеяло кололо шею суровой шерстью.

Пальцы по привычке судорожно дернулись вправо, пытаясь нашарить на покрывале гладкий корпус смартфона, однако вместо стекла наткнулись на тесемку застиранных казенных кальсон.

Попытка оторвать затылок от подушки отозвалась ослепительной вспышкой боли, отчего перед глазами закружились мутные ржавые хлопья.

— Тихо ты, не дергайся, герой Марьиной Рощи, — негромко проговорил кто-то справа, выдержав ленивую паузу. — Череп твой сейчас держится на честном слове и марлевых бинтах, так что лежи ровно, а то расплещешь казенные мысли по простыне. Майор за порчу инвентаря живо из оклада удержит, он мужик бережливый.

Зрение наконец собралось в фокус, явив взгляду непривычные и пугающе осязаемые декорации.

Высокий побеленный потолок шел мелкой сеткой трещин, сходясь к тяжелому лепному карнизу, а выкрашенная темно-зеленой эмалью батарея под окном глухо потрескивала, отдавая слабое тепло. Чуть выше на стене висела черная картонная тарелка репродуктора, откуда сквозь шелест помех доносились размеренные звуки фортепиано и бодрый голос диктора, призывавший трудящихся приступить к утренней производственной гимнастике. На приземистой тумбочке, придавленный граненым графином с отстоявшейся водой, лежал свежий газетный лист. Крупный шрифт шапки первой полосы читался без всякого труда: «Правда. Орган Центрального Комитета ВКП(б). Вторник, 16 октября 1951 года».

Внутри все оборвалось и ухнуло в ледяную пустоту.

Возле кровати, закинув ногу на ногу и покачивая стоптанным яловым сапогом, на шатком табурете сидел жилистый смуглый парень в расстегнутом демисезонном плаще. Мятая кепка-восьмиклинка была сдвинута на затылок, открывая густой смоляной чуб, а в уголке тонких губ тлела приплюснутая гильза «Беломора». Тот самый силуэт из обрывочных воспоминаний, которые еще теплились на дне расколотого сознания — опер по кличке Грач, он же Константин Громов.

— Где я?.. — сипло выдавил раненый, с трудом ворочая пересохшим языком. Собственный голос показался чужим, непривычно глубоким и хриплым.

— В ведомственном лазарете на Покровке, где ж тебе еще быть, — усмехнулся Грач, стряхивая серый столбик пепла в пустую консервную банку из-под судака в томате. — Военврач сказал, что ты в сорочке родился, да еще и пуленепробиваемой. Урка лупил из обреза почти в упор, в кромешной тьме заброшенного дровяника, а тебе только шкуру на виске стесало да мозги встряхнуло до звона. Доктор наш старый, всю войну в полевых медсанбатах отбарабанил, так он прямо заявил: лобная кость у старлея Платонова толстая, милицейская, свинец срикошетил в косяк, иначе собирали бы мы тебя по частям.