Книга МУР 1951, страница 95 – Сим Симович

Мальцев тяжело вздохнул, пододвинул к себе остывший чай и посмотрел на сыщиков поверх очков:

— Сорок часов, Виктор Иванович. Ни минутой больше. Если этот зверь положит еще одну душу — я вас спасти уже не смогу. Ни тебя, ни Платонова, ни Веру. Ступайте.

Когда они спустились на заснеженный Кузнецкий Мост, Грач с упоением затянулся папиросой, выпустив в морозное небо целое облако сизого дыма:

— Ну, майор… Ну, батя… Я думал, чекист прямо там, у Вышинского под носом, инфаркт словит. Удар по столу — и вся Лубянка строем пошла до самого кремлевского проезда!

— Рано радуешься, капитан, — глухо осадил его Крид, запахивая шинель. — Мальцев дал нам время, но Бородин этой оплеухи не забудет. Они выставят за нами наружку. С этой секунды у вас нет права даже на перекур. Платонов!

— Я, товарищ майор, — отозвался Алексей.

— Бери девчонку, бери Грача — и выворачивайте Знаменку наизнанку. Найдите мне этого закройщика. Живым или мертвым. Шагом марш!

В промерзшем нутре служебного «газика» стоял такой трескучий колотун, что пар изо рта оседал на брезентовом верхе колючим белым инеем. Сержант за рулем старательно крутил баранку, выбираясь из забитого сугробами переулка к Неглинной, а на заднем сиденье царила гробовая, тяжелая тишина.

Костя Громов дышал в шерстяные варежки, с наслаждением вспоминая недавний грохот майорского кулака по прокурорскому дубу:

— Нет, вы как хотите, граждане юристы, а Крид у нас — чистый танк КВ-1. Прет по целине, башней не крутит, стволом дорогу расчищает. Видали, как подполковник этот важный с лица сбледнул? Будто его не чаем напоили, а стакан теплой касторки в глотку опрокинули. Только вот скажи мне на милость, Леха, куда мы теперь путь держим? На Знаменку? В особняк к светилу медицины стучаться? Здравствуйте, мол, Арнольд Моисеевич, покажите ваши золотые ручки, не пахнет ли от них карболкой и девичьими слезами? Он же нас с порога прогонит веником, да еще комендантский патруль вызовет.

— Не вызовет, — отозвался Алексей, глядя на проплывающие мимо витрины ЦУМа, заклеенные крест-накрест бумажными полосами от давней привычки к светомаскировке. — Но и в дом нас никто запросто так не пустит. Особняк ведомственный, охрана совминовская. Чтобы туда с обыском сунуться, нужна улика покрепче одной пары ножниц с завода. Нужен факт задержания с поличным.

— А где ты это поточное производство поймаешь? — сердито буркнул капитан, разминая затекшую в гипсе ногу. — Москва — не деревня на пять дворов. Этот упырь может неделю сидеть в своем кабинете, листать немецкие анатомические атласы и кушать бутерброды с паюсной икрой, пока у нас сорок часов не сгорят до тла.

— Он не станет ждать неделю, — внезапно нарушила молчание Вера Шестакова.

Девушка сидела рядом с Платоновым, плотно запахнув воротник пальто, и щеки ее пылали лихорадочным румянцем. Взгляд следовательницы был устремлен прямо перед собой, в мутное, заиндевевшее стекло перегородки.

— Он сорвался в Сокольниках, — заговорила Вера, и в ее голосе звенела упрямая, математически выверенная логика. — Нападение на Катю Лаврову сорвалось из-за собаки. Зверь остался голодным. Ритуал сломан: пара не собрана, волосы не срезаны, тело не уложено. Для такого больного рассудка незавершенное действие — это мука, зуд, который невозможно заглушить никакими таблетками. Он выйдет на улицу сегодня же. Самое позднее — завтра вечером.