Книга МУР 1951, страница 101 – Сим Симович

Строчки гласили:

«Живая плоть подвержена тлену и слабости, милое дитя. Она устает, ошибается в фуэте и вянет от мирской суеты. Но истинное совершенство не знает старости, когда над ним опускается вечный покой. Скоро ваша партия будет завершена, и вы навсегда останетесь бессмертной в моем саду совершенных муз. До скорой встречи на последнем акте».

Подписи не было. Лишь в правом нижнем углу стоял крошечный, нарисованный от руки значок — стилизованное изображение хирургического скальпеля, перекрещенного с тонкой шелковой лентой.

В гримерке стало так тихо, что слышно было, как за стеной капает вода в умывальнике.

Майя смотрела на лицо Алексея с нарастающим ужасом, читая в его застывших серых глазах то, во что сама боялась поверить до конца:

— Алексей… Скажите мне правду. Это он, да? Тот самый человек, который убил Ниночку и девочку у монастыря? Он выбрал меня?

Платонов медленно сложил карточку обратно в платок, убрал ее во внутренний карман шинели рядом с удостоверением и посмотрел девушке прямо в глаза. Врать ей сейчас, сыпать дежурными милицейскими успокоениями про «бдительность органов» и «случайные совпадения» было бы предательством.

— Да, Майя, — твердо, глядя ей в зрачки, произнес старлей. — Это он. И вы — его следующая цель.

Балерина покачнулась, судорожно вздохнула и бессильно опустилась обратно на стул, закрыв лицо тонкими ладонями. Пальцы ее мелко дрожали, сквозь сомкнутые ресницы пробились беззвучные, горькие слезы.

Алексей подошел к ней вплотную, опустился на одно колено и осторожно, но крепко сжал ее озябшие плечи:

— Послушайте меня, Майя. Послушайте очень внимательно. Пока я жив, этот упырь к вам на пушечный выстрел не подойдет. Ни один волос с вашей головы не упадет, слышите меня? Но для этого вы должны сделать ровно то, что я скажу. Никаких репетиций до утра. Никаких прогулок по городу. Сейчас вы переодеваетесь, мы садимся в машину, я отвожу вас на Покровку, в мою квартиру. Там тихо, во дворе дежурит армейский пост комендатуры, дверь обита железом. Вы останетесь там под охраной, пока мы не возьмем этого профессора за жабры.

Майя медленно отняла руки от лица, посмотрев на сыщика сквозь мокрые ресницы с такой бесконечной, щемящей нежностью и надеждой, что у Платонова дрогнуло сердце:

— Я верю вам, Алексей. Я сделаю все, как вы скажете.

— Вот и умница, — опер поднялся, поправил портупею и бросил взгляд на жестяную коробку с черными розами.

В голове сыщика уже складывался новый, железный пасьянс. Зверь допустил вторую, фатальную ошибку: он оставил образцы своего подлинного почерка и старинную бристольскую бумагу из личных запасов.

Теперь у них был не просто абстрактный психологический профиль. У них был документ, написанный рукой убийцы. И Вера Шестакова с ее въедливым прокурорским умом и знанием дореволюционной номенклатуры должна была увидеть эти завитки немедленно.

Время сжималось в тугую пружину: на часах было без четверти десять вечера, и до конца срока, отпущенного майором Кридом, оставалось чуть больше тридцати часов.

Скрипучая деревянная лестница старого доходного дома в Малом Казенном переулке отозвалась на каждый шаг стоном промерзших половиц. В подъезде густо пахло печным угаром, кошачьей мочой и сырыми дровами, сваленными под лестничным маршем, но за толстыми кирпичными стенами буран казался далеким и почти ненастоящим.