Книга МУР 1951, страница 4 – Сим Симович

— Выглядишь паршиво, Алексей, — констатировал Крид, чуть наклонив голову. — Словно тебя вывернули наизнанку, прополоскали в проруби и запихали обратно в тело чужими руками.

— Контузия тяжелая, товарищ майор, — через силу ответил Платонов, заставляя себя не отводить глаз. — Голова гудит, память кусками отвалилась.

На тонких губах начальника отдела мелькнула слабая, едва уловимая усмешка, пропитанная ледяной иронией.

— Человеческая память вообще штука хрупкая, — ровным тоном заметил офицер. — Люди вечно помнят пустые обиды и забывают то, за что следовало бы держаться намертво. Ты вот, к примеру, совершенно забыл, что левой рукой на спусковой крючок отродясь не нажимал. Ты же у нас закоренелый правша был до вчерашней ночи, Платонов. От макушки до пяток.

Холодный пот мгновенно выступил под бинтами на лбу. Одеяло он действительно придерживал левой рукой — чисто машинальное движение человека, родившегося левшой в своем прежнем времени.

— Плечо разболелось, ранение старое заныло… — попытался оправдаться сыщик.

— Полно тебе, — мягко пресек Крид, и в его негромких словах прозвучала абсолютная, несокрушимая уверенность. — Мне безразлично, что именно перевернулось в твоей голове и каких богов ты теперь поминаешь про себя перед сном. На Петровке не богадельня, чтобы разбираться в чужих душевных метаниях. Мне нужен рабочий опер. Цепкий, злой и живой. На Москву накатывает такая волна уголовщины, какой сорок второй год позавидует. Лагерные воры рвут город на куски, оружие стреляет на каждом углу, а кураторы с Лубянки спят и видят, как бы списать любой наш нераскрытый висяк на политическое вредительство.

Великан выпрямился, одернул темно-синее сукно кителя и положил на край тумбочки плотную белую пачку папирос «Герцеговина Флор».

— Даю тебе двое суток постельного режима. Прочисти мозги, вспомни, как правильно честь отдавать старшим по званию и на какой руке пальцы сгибаются. В четверг в восемь утра жду у себя в кабинете с ясными мыслями и соображениями по нападению у Тишинки. Не справишься — отправлю в архив перекладывать старые ориентировки. Или отдам на растерзание Шестаковой, она за пропавшие папки с тебя три шкуры спустит. Уяснил?

— Так точно, товарищ майор, — твердо отозвался Платонов, инстинктивно подобравшись под одеялом.

— Вот и ладно, — Крид шагнул к выходу, но у самого порога на мгновение задержался, бросив через плечо: — И постарайся больше не ловить бандитский свинец головой, лейтенант. Земля нынче холодная, копать тяжело.

Дверь закрылась со сдержанным стуком, отрезав тяжелую поступь начальника.

Платонов медленно откинулся на жесткий валик подушки и шумно перевел дух, глядя на побеленный потолок палаты. За двойным стеклом затяжно прогудел маневровый паровоз, протяжно звякнул трамвай на повороте, возвещая о начале очередного рабочего дня огромного советского города. До эпохальных перемен в стране оставались считаные годы, но выжить в этой суровой реальности среди воров, конвойных и нечеловечески проницательного начальства ему предстояло прямо сейчас.

Опер протянул руку к тумбочке, взял пачку папирос и с кривой усмешкой прошептал в пустую комнату:

— Ну что, старлей… Принимай хозяйство.

Казенная шинель из грубого серого сукна пахла нафталином и каптеркой, однако пришлась точно впору, приятно придавив плечи привычной тяжестью.