Книга МУР 1951, страница 12 – Сим Симович

— А вы, простите, инспектор по охране здоровья трудящихся или просто любитель читать нотации незнакомым женщинам в четыре утра? — с легкой хрипотцой бросила она, выпустив струю дыма в холодный воздух.

— Ни то и ни другое, — без тени обиды отозвался Алексей, дружелюбно склонив голову набок. — Обычный сочувствующий гражданин. Смотрю: стоит барышня, выправка царская, осанка такая, будто в позвоночник впаян стальной рельс, а глаза грустные, как у первоклассника перед контрольной по арифметике. Решил поинтересоваться, не требуется ли помощь советской милиции.

Незнакомка нервно усмехнулась, окинув взглядом его помятую кепку и темное пальто:

— Советской милиции? Что-то вы не слишком похожи на постового с перекрестка, гражданин. Фуражки нет, свистка тоже, да и на виске вон марлевая повязка проглядывает. Скорее уж сами от хулиганов спасались.

— Хулиганы как раз сейчас в отделении сидят и протоколы подписывают, а повязка — это производственные издержки, — хмыкнул старлей, подходя чуть ближе, чтобы загородить собеседницу широкой спиной от сквозняка. — Так что за драма на пуантах разыгралась в этих священных стенах? Неужели злой балетмейстер лишил главной партии в «Лебедином озере»?

Девушка замерла, удивленно вскинув темные брови:

— Откуда вы знаете про балет?

— Да бросьте, это же на лбу написано. Носки туфель вывернуты наружу, пальцы ног поджаты, шея лебединая, а спина прямая даже в момент смертельной усталости. Я по роду службы привык подмечать мелочи. Ну так что стряслось?

Собеседница вздохнула, затянулась в последний раз и аккуратно затушила папиросу о чугунный обод водосточной трубы, спрятав окурок в спичечный коробок.

— Семь часов на репетиции прогона третьего акта, — призналась она глухо, и в ее тоне прорезалась неподдельная девичья обида. — Седьмой час подряд маэстро заставляет крутить фуэте, кричит, что я двигаюсь как груженый мукой трамвай, и обещает сослать во второй состав кордебалета до конца пятилетки. Ноги гудят так, будто по ним молотом били, последний троллейбус ушел два часа назад, а дома ждет только холодная комната и пустой чайник.

— Ну, насчет трамвая ваш маэстро явно погорячился, — весело заметил Алексей. — Трамваи по Москве ходят громко и сердито, а вы больше похожи на замерзшую синицу, которую ветром занесло в чужой карниз. Меня, кстати, Алексеем зовут.

— Майя, — поколебавшись секунду, ответила девушка и несмело протянула озябшую узкую ладошку.

— Очень приятно, Майя. Значит, план спасения таков: эти легкомысленные туфельки мы немедленно отправляем по направлению к теплу, пока вы окончательно не приросли к мостовой. Я вас провожу. Возражения не принимаются, тем более что в такую пору на улицах попадаются граждане значительно менее воспитанные, чем я.

Девушка внимательно посмотрела в его ясные светлые глаза, уловила спокойную уверенность в движениях и слабо улыбнулась уголками губ:

— А если я скажу, что живу далеко, на улице Горького?

— Значит, у нас впереди прекрасная прогулка по спящей столице, — парировал сыщик, галантно предложив локоть.

Дорога через тихие бульвары и широкую, умытую поливальными машинами улицу Горького пролетела незаметно. Майя, поначалу державшаяся настороженно, быстро оттаяла под градом озорных баек, которыми Алексей разбавлял ночной холод. Он травил истории об оперских курьезах, искусно переплетая фронтовой фольклор со служебными байками, обходя острые углы и заставляя усталую балерину негромко смеяться в вязаный шарф. Оказалось, что за строгой маской академической танцовщицы пряталась бойкая девчонка из Сокольников, которая бредила сценой с семи лет и искренне презирала закулисные интриги театральной богемы.