Книга МУР 1951, страница 103 – Сим Симович

В углу у буржуйки дремал Грач, привалившись затылком к выбеленной стене и посапывая сквозь пластырь на разбитом носу. На коленях капитана лежал зачехленный карабин.

При звуке открывшейся двери Вера даже не подняла головы, лишь сухо, одними губами процедила:

— Старший лейтенант Платонов. Надеюсь, ваша подопечная пристроена с должным комфортом и безопасности ее величества солистки ничто не угрожает?

Алексей прошел к столу, снял перчатки и молча, без лишних предисловий опустил перед следовательницей жестяную коробку, раскрыв ее одним щелчком.

— Кончай язвить, Вера Николаевна. Дело есть.

Запах формалина, сухой лаванды и едкого карболового мыла мгновенно перебил табачный чад кабинета.

Грач от этого запаха вздрогнул, захлопал ресницами и мгновенно сбросил сонливость, уставившись на стол единственным здоровым глазом:

— Это еще откуда покойницкой потянуло? Леха, ты чего в морг заглядывал по дороге?

Шестакова осеклась на полуслове. Ее холодная ирония испарилась в долю секунды, уступив место въедливому профессиональному чутью. Девушка взяла со стола пинцет с тонкими браншами, осторожно подцепила засушенный черный бутон и поднесла его к свету настольной лампы.

— Мумификация… — прошептала Вера, и на щеках ее проступила смертная бледность. — Сухая фиксация в парах формальдегида с последующим дублением в карболке. Так обрабатывают анатомические препараты для музейных коллекций медицинских кафедр. Откуда это у вас, Платонов?

— Из гримерки Майи, — Алексей осторожно вынул из коробки сложенные пополам открытки из плотного картона с золотым обрезом и положил их на чистый лист промокашки. — Ей присылали это трижды. Первая роза легла на стул в день убийства Нины Розановой. Вторая — в прошлую пятницу, перед Новодевичьим. Третья появилась сегодня днем. Зверь предупреждает ее. Он выбрал Майю своей финальной, главной партией.

Вера Николаевна медленно подняла глаза на старлея. В ее взгляде не осталось ни капли прежней обиды за дневную перепалку в машине — в нем читалось потрясение пополам с безоговорочным признанием правоты напарника. Если бы не Платонов, балерина сегодня ночью вполне могла оказаться на очередной парковой скамейке.

— Читайте, — тихо произнес Алексей, пододвигая карточки ближе к лампе.

Шестакова взяла из футляра тяжелую круглую лупу в медной оправе, склонилась над текстом, и ее дыхание замерло. Она вчитывалась в фиолетовые строчки медленно, словно пробуя на вкус каждую завитушку и каждый нажим стального пера.

— Невероятно… — заговорила девушка минут через пять, не отрывая взгляда от увеличительного стекла. Ее голос звучал отрешенно, почти благоговейно, как у археолога, нашедшего клинописную табличку древнего царства. — Поглядите на наклон букв, Платонов. Ровно семьдесят градусов, ни минутой больше, ни минутой меньше. В советской школе чистописания тридцатых годов такой угол не ставили, там писали с меньшим наклоном, округло, без разрывов между связками.

Вера повернула лупу, разглядывая заглавную букву «Ж» в первом слове:

— А теперь обратите внимание на петли. Широкие, каплевидные росчерки с уходом влево под нижнюю линейку строки. Так учили писать только в Санкт-Петербургском учебном округе в самом начале века. Это канонический академический шрифт гравера Сапожникова, утвержденный Министерством народного просвещения Российской империи в тысяча девятьсот девятом году для мужских классических гимназий. Причем не провинциальных, а столичных — Императорской Николаевской Царскосельской гимназии или знаменитой Пятой гимназии на Аларчином мосту.