Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 42 – Олеся Герус

Меня замутило — не от вида крови на его руке, а от простого, ледяного осознания: Кассель, предлагавший мне защиту и обучение всего несколько часов назад, одновременно готовил ловушку для человека, которого называл своим соратником по ордену.

— Где Дариан? — повторила я, чувствуя, как паника медленно, но неумолимо подступает к горлу.

— Прикрывал отход, — сказал Гром, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на настоящий страх за друга. — Велел мне уходить первым, предупредить тебя. Сказал, догонит.

— Сколько прошло времени?

— Достаточно, — мрачно ответил Гром, — чтобы я начал сомневаться, было ли это разумным решением — послушаться его приказа.

Пискля, до этого молча наблюдавший за разговором с балки, сорвался вниз резким, стремительным движением, взметнув перья.

— Я лечу искать, — объявил он. — Сверху виднее, чем вам, мечущимся по переулкам вслепую.

— Я иду с тобой, — сказала я, поднимаясь.

— Нет, — в один голос сказали и Гром, и Пискля, и в этой неожиданной синхронности прозвучало столько убеждённости, что я на секунду замерла.

— Дариан сказал, чтобы ты оставалась в доме, — напомнил Гром, поднимаясь следом с явным усилием, кривясь от боли в раненой руке. — Я дал ему слово.

— А если с ним что-то случилось прямо сейчас, пока мы тут спорим о данных обещаниях? — выкрикнула я, чувствуя, как голос предательски срывается на последнем слове.

Гром посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались понимание и непоколебимая твёрдость человека, привыкшего выполнять приказы даже вопреки собственным желаниям.

— Тогда я найду его быстрее один, — сказал он, — потому что не буду отвлекаться на то, чтобы прикрывать тебя. Оставайся здесь. Пожалуйста.

Слово "пожалуйста" далось ему явно нелегко — я видела это по тому, как дёрнулась его челюсть, — и именно из-за этой видимой сложности я нехотя кивнула, чувствуя себя предательницей самой себя.

Он вышел за дверь следом за Пикслей, растворившимся в темноте раньше, и я осталась одна в доме, пропахшем травами и остывающей похлёбкой, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле.

Одиночество в чужом доме, посреди ночи, в чужом мире оказалось едва ли не страшнее самой погони. Тишина здесь звучала иначе, чем земная тишина, — плотнее, сам воздух будто густел от тревоги. Огонь в очаге прогорал медленно, роняя редкие искры на закопчённый камень, и каждая искра заставляла меня вздрагивать — казалось, это не искра, а знак чего-то более зловещего.

Я подошла к окну, вглядываясь в тёмную улицу сквозь щель между занавесками. Обе луны стояли высоко, заливая крыши домов бледным двойным светом, а между ними, там, где раньше я видела серебристые трещины, теперь появилось что-то новое — тонкая красноватая нить, вплетённая в привычный узор неба. Она выглядела так, словно кто-то нацарапал по стеклу небосвода острым когтем.

Я не знала, что это значит на языке местной астрологии. Но интуиция, та самая, что годами вела меня через клиентские консультации, подсказывала: ничего хорошего эта нить не сулит.

Стол так и остался неубранным после ужина — миски с остывшей похлёбкой, хлебные крошки, ложка Дариана, брошенная на середине еды. Я машинально начала складывать посуду, просто чтобы занять руки, и с каждым движением ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц наверху, где, видимо, располагалась вторая комната дома.