Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 210 – Евгений Ключников

Именно поэтому Третья рука могла предложить ему место.

И именно поэтому не могла позволить остаться независимым.

Через некоторое время Никон всё-таки задремал.

Проснулся от стука.

Один удар.

Глухой.

Не в дверь.

Во всю лавку сразу.

Будто кто-то снаружи ударил ладонью не по дереву, а по самому пространству «Костяного Заклада».

Лампа мигнула.

Костяная пуговица стукнула в ответ.

Лошадка скрипнула колёсиком.

Игла ложного шва звякнула внутри футляра.

На дальней полке потемнела одна из печатей.

Саверий уже стоял у двери с тростью в руке.

Мираны не было.

За окнами начинал сереть рассвет.

Никон медленно сел.

— Первый? — спросил он.

Саверий не обернулся.

— Первый.

На Мёртвой улице снова было тихо.

Никто не стоял у двери.

Никто не убегал по мокрой мостовой.

Ни один серый плащ не мелькнул в отражении окна.

Но в горшке на полке, между двумя свинцовыми пластинами, пустая карточка Третьей руки уже знала имя Никона Гравера.

И теперь начинала считать ночи.

Второго ночного удара Никон ждать не стал.

Решение пришло не сразу. Сначала была долгая тишина после первого удара, странная и тяжёлая, словно вся лавка на несколько мгновений задержала дыхание. Потом — серое утро, запах сырой мостовой за окнами, короткий скрип деревянной лошадки внутри закрытого ящика и неподвижный Саверий у двери, всё ещё державший трость с металлическим сердечником так, будто ожидал, что следующий стук будет уже не предупреждением, а попыткой войти.

Мирана вернулась только через час.

Она появилась через крышу соседнего склада, спрыгнула в лавку с чердачной лестницы и сразу посмотрела на лица Никона и Саверия. На ней была чужая тёмная куртка, слишком широкая в плечах, на рукаве виднелся свежий разрез, но крови не было. Волосы намокли от утреннего тумана, под глазом проступала едва заметная тень усталости. Она не стала спрашивать, что произошло. Видимо, поняла по тому, как Саверий стоял возле двери, а Никон сидел на лавке, не снимая сапог.

— Девчонку не нашла, — сказала она.

Слова ударили сильнее, чем Никон ожидал.

— Где искала?

— Там, где она обычно спит. У прачек. На Рыбном дворе. Под нижним мостом. Возле свечной торговки с зелёными бусами. У старухи, которая иногда продаёт детям тёплую воду как суп. Нигде.

— Следы?

— Есть. Плохие.

Саверий медленно повернулся.

— Какие?

Мирана достала из кармана тонкий обрывок ткани и положила на прилавок.

Тёмная шерсть. Дешёвая. На краю — маленькое пятно зелёного воска.

— Нашла возле прачечной, — сказала она. — Там, где Нелла иногда пряталась на ночь. Дверь открыта. Одеяло на месте. Деньги, которые вы дали за пуговицу, исчезли. Но их могли взять просто потому, что деньги лежали близко. На стене зелёная метка. Маленькая. Почти стёртая.

Никон смотрел на восковое пятно.

Зелёный фонарь.

Опять.

Саверий взял ткань щипцами и переложил на отдельную чёрную салфетку.

— Кто-нибудь видел?

— Видели, как вечером двое серых спрашивали девочку. Не хватали. Не били. Просто спрашивали. Потом она ушла сама.

— Сама? — переспросил Никон.

— Так говорят.

— Значит, могли заставить.

— Могли. Могли напугать. Могли пообещать брата. Могли показать правильную пуговицу. Могли назвать имя, на которое она ответила. Неважно. Сейчас её нет.

Деревянная лошадка внутри ящика тихо скрипнула.