Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 207 – Евгений Ключников

Перед глазами вспыхнули надписи:

[Пустая карточка третьей руки]

[Тип: приглашение / предложение оценки / временный носитель имени]

[Происхождение: рынок Третьей руки]

[Отпечаток: зелёный фонарь]

[Получатель: распознан]

[Имя получателя: Никон Гравер]

[Предложение: явиться добровольно]

[Срок: до третьего ночного удара]

[Цена отказа: не указана]

[Предупреждение: карточка запоминает имя при чтении]

Никон отшатнулся.

Поздно.

На поверхности пустой карточки начали проступать буквы.

Сначала тонкие, зелёные, словно написанные разбавленным воском. Потом темнее. Чётче.

Никон Гравер.

Имя появилось само.

Саверий выругался и бросил на карточку чёрную соль.

Соль ударилась о бумагу, зашипела, почернела по краям. Но буквы не исчезли. Наоборот, будто впитали влагу и стали плотнее.

Никон почувствовал холод в ладони.

Зелёная линия под кожей вспыхнула.

Игла ложного шва звякнула внутри футляра.

Костяная пуговица стукнула под колпаком.

Деревянная лошадка скрипнула колёсиками в ящике.

Из дальней полки донёсся очень тихий смех.

Не человеческий.

Сухой.

Почти шелестящий.

— Не отвечай, — сказал Саверий.

— Я ничего не сказал.

— Ты прочитал.

— Она сама показала.

— Для таких вещей взгляд уже почти подпись.

Никон смотрел на карточку.

Его имя лежало на бумаге.

Не то имя, которое он принёс из прежнего мира. Не Егор Воронцов. Имя тела. Имя долгового писаря. Никон Гравер. То самое, которое Саверий записывал в книгу, Нелла называла с доверием, реликвия шептала из дальней полки, зеркало показывало на мёртвом лице. Теперь Третья рука вписала его на пустую карточку так же, как за зелёной дверью вписывали Мартена поверх старого имени мальчика.

— Это приглашение, — сказал Никон.

— Вижу.

— На рынок.

— Да.

— Они знают, что я развил иглу.

— Возможно.

— Так быстро?

Саверий посмотрел на зелёную линию под его кожей.

— Ты сам только что позволил инструменту провести нить до источника. Если источник умеет смотреть в ответ, он получил направление.

— Значит, они знали почти сразу.

— Да.

Карточка лежала между ними, посыпанная чёрной солью. Зелёные буквы не исчезали.

Никон Гравер.

Под именем медленно проступил ещё один знак.

Три короткие линии.

Одна длинная.

Тот же ритм, которым стучала костяная пуговица утром.

Три.

Один.

Никон почувствовал, как холодеет спина.

— Что это? — спросил он.

Саверий молчал.

— Вы знаете.

— Да.

— Скажите.

Старьёвщик посмотрел на карточку так, будто увидел не бумагу, а старую рану, которую считал закрытой.

— Знак вызова.

— На Третью руку?

— Не просто на рынок. К оценщику рынка.

— Кто это?

— Не знаю, кто сейчас.

— Но знали раньше.

Саверий медленно поднял глаза.

— Раньше его называли Счётчиком чужих имён.

В лавке стало тихо.

Даже дальняя реликвия перестала смеяться.

Никон повторил:

— Счётчик чужих имён.

— Человек или должность. Возможно, уже не человек. Третья рука любит, когда разница теряется. Он оценивает не вещь, а пригодность следа. Решает, что можно продать, что лучше уничтожить, что перенастроить, что отправить к зелёному фонарю, что оставить без владельца. И кого стоит пригласить работать.

— Они хотят меня нанять?

— Они хотят понять, можно ли тебя купить.

— А если нельзя?

Саверий посмотрел на него без насмешки.

— Тогда захотят понять, как тебя разобрать.

Никон опустил взгляд на карточку.