Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 26 – Данна Леднива

Женщина закрывает папку.

— Хорошо, Анна Сергеевна. Я понимаю, что вы переживаете, но ситуация серьёзная, ваш сын совершил правонарушение, он подлежит административной ответственности, но учитывая, что это первый раз, учитывая, что он несовершеннолетний, учитывая, что вы готовы возместить ущерб, мы можем ограничиться профилактической беседой и постановкой на учёт, но вам нужно будет прийти с ним на беседу к инспектору по делам несовершеннолетних, и вам нужно будет написать объяснительную.

— Я напишу, — говорю я. — Я сделаю всё, что нужно.

— Хорошо. Тогда я сейчас приведу вашего сына, вы поговорите с ним, а потом мы оформим документы.

Она встаёт. Выходит. Я сижу одна в кабинете. Смотрю на стену. На стене календарь, старый, с изображением котёнка, и я думаю, что это сюрреализм, что я сижу в полицейском участке, и передо мной календарь с котёнком, и я думаю, что мир сошёл с ума, что реальность стала неправдоподобной, что я попала в чужой сон, из которого не могу проснуться.

Дверь открывается. Входит Кирилл.

Он выглядит нормально, не побитым, не избитым, просто уставшим, с красными глазами, с сжатыми губами, с руками в карманах, и я смотрю на него, и внутри не злость, не облегчение, что-то другое, что-то похожее на боль, на то чувство, которое бывает, когда ты видишь человека, которого любишь, и который страдает, и ты не можешь ничего сделать, не можешь забрать его боль, не можешь взять её на себя, не можешь спасти его от себя, от его решений, от его ошибок, от его жизни.

— Мама.

— Кирилл.

Я встаю. Подхожу к нему. Хочу обнять, но не обнимаю, потому что он не тот мальчик, которого я могу обнять, он уже не ребёнок, он уже мужчина, пусть и пятнадцатилетний, пусть и с красными глазами, пусть и с руками в карманах, он уже не тот, кто бежит ко мне, когда ему страшно, кто прячется за мою спину, кто плачет, когда больно, он уже тот, кто дерётся, кто разбивает носы, кто попадает в полицию, кто сидит в полицейском участке и ждёт мать, потому что отец не приехал.

— Почему ты это сделал?

Он пожимает плечами.

— Он назвал меня маменькиным сынком.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И я вижу в его глазах не раскаяние, не страх, что-то другое, что-то похожее на вызов, на то чувство, которое бывает, когда ты устал защищаться, устал оправдываться, устал быть тем, кем тебя хотят видеть, и ты просто делаешь то, что считаешь нужным, даже если это неправильно, даже если это плохо, даже если это приведёт к последствиям, потому что тебе всё равно, потому что ты устал, потому что ты больше не можешь.

— И ты разбил ему нос.

— Да.

— Ты понимаешь, что это серьёзно?

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что у него перелом?

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что ты мог его убить?

Он молчит. Смотрит на меня. Потом говорит:

— А какая разница?

Я стою. Смотрю на него. И внутри что-то обрывается, не трещина, не провал, что-то более окончательное, что-то похожее на нить, которая держала меня, которая связывала меня с ним, с его детством, с его мальчишеством, с тем временем, когда он был маленьким, когда он верил мне, когда он слушал меня, когда он любил меня, и эта нить оборвалась, и я стою, и смотрю на него, и не знаю, кто он, не знаю, что с ним делать, не знаю, как его вернуть, как его спасти, как его любить, чтобы он не делал того, что он делает, чтобы он не становился тем, кем он становится.