Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 25 – Данна Леднива

Я стою у окна. Смотрю на дождь. Капли бьют по стеклу, и я думаю, что он прав, что он не может, что у него работа, что у него обязательства, что он не может бросить всё и приехать, потому что он Олег, он мужчина, он ответственный, он не такой, как я, я могу бросить всё, я могу приехать, я могу оставить совещания, звонки, дела, потому что я мать, потому что это мой сын, потому что я должна.

— Хорошо, — говорю я. — Я сама.

— Позвони, когда заберёшь. Скажи, что с ним всё нормально.

— Хорошо.

Я кладу трубку. Стою. Смотрю в окно. И внутри что-то ломается, не трещина, не провал, что-то более тихое, более окончательное, что-то похожее на каплю, которая переполняет чашу, но чаша не разбивается, просто переливается через край, и вода течёт по столу, по полу, и ты стоишь и смотришь на это, и не можешь ничего сделать, потому что уже поздно, потому что чаша уже переполнена, и ты просто ждёшь, пока всё вытечет.

Я беру сумку. Пальто. Выхожу из кабинета. Иду к лифту. Спускаюсь. Сажусь в машину. Еду.

Отделение полиции находится в старом здании, кирпичном, с облупившейся краской на стенах, с решётками на окнах первого этажа, с запахом, который я узнаю сразу, запах, который невозможно спутать ни с чем, запах дешёвой мебели, табака, пота, страха. Я вхожу, и дежурный поднимает на меня глаза, усталые, равнодушные, и я понимаю, что для него я просто очередная мать, которая пришла забирать очередного сына, и я думаю, сколько таких, как я, прошло через этот коридор, сколько таких, как Кирилл, сидело в этих кабинетах, сколько таких, как Олег, не приехало, потому что не могло, потому что работа, потому что наряд, потому что обязательства.

— Я к участковому, по делу Смирнова Кирилла.

— Третий кабинет, налево.

Я иду. Коридор длинный, с лампами дневного света, которые мигают, с полом, который скрипит под ногами, с дверями, за которыми слышны голоса, тихие, приглушённые, как в больнице, как в морге, как в месте, где решаются чужие судьбы, и ты не можешь ничего изменить, только ждать, только надеяться, только молиться, чтобы всё обошлось, чтобы всё закончилось, чтобы ты мог вернуться домой и забыть, что это было, что это случилось, что это коснулось тебя.

Третий кабинет, налево. Я стучу.

— Войдите.

Я вхожу. За столом сидит женщина, лет сорока пяти, с усталым лицом, с очками на носу, с папкой перед собой. Она поднимает на меня глаза.

— Вы мать?

— Да.

— Садитесь.

Я сажусь. Она открывает папку. Листает.

— Ваш сын Кирилл Смирнов, пятнадцать лет, сегодня на перемене в школе ударил ученика девятого класса, Павлова Дмитрия, разбил ему нос, пострадавший доставлен в больницу, диагноз закрытый перелом носа, он написал заявление, ваш сын задержан, сейчас он в соседней комнате, вы можете с ним поговорить, но сначала мне нужно задать вам несколько вопросов.

Я киваю. Она задаёт вопросы, стандартные, формальные, как в анкете, как в протоколе, и я отвечаю, автоматически, не думая, потому что я не здесь, я не в этом кабинете, я не перед этой женщиной, я где-то в другом месте, я в машине, я еду, я думаю о Кирилле, о том, что он сделал, о том, почему он это сделал, о том, что я должна сказать ему, что я должна сделать, чтобы всё это закончилось, чтобы он не получил судимость, чтобы он не попал в колонию для несовершеннолетних, чтобы его жизнь не была сломана, чтобы он мог вернуться в школу, к друзьям, к нормальной жизни, к жизни, в которой нет полиции, нет заявлений, нет переломанных носов.