Перед глазами неотступно стояла эта сцена: побелевшее, прекрасное лицо Лизы,
блеск металлической пряжки на занесенной кожаной сумке и безумные, налитые ядом
глаза этой девицы.
Опоздай я на один шаг, задержись у входа в магазин на пару секунд — и эта дрянь
рассекла бы Лизе висок. Моей Лизе. Женщине, за которую я без малейших раздумий
переломал бы кости любому, кто осмелится сделать ей больно.
Я с силой толкнул калитку своего двора, прошел мимо дома и шагнул в полумрак
столярной мастерской. Захлопнул за собой массивную дверь, накинул железный засов
и прислонился спиной к шершавым, пахнущим смолой бревнам.
Дыхание вырывалось из груди тяжелыми, рваными клубами пара.
Я стянул перчатки, бросил их на край верстака и подошел к чугунной
печке-буржуйке. Закинул в топку три сухих березовых полена, плеснул на угли
керосина и чиркнул спичкой. Пламя жадно взревело, загудело в дымоходе, наполняя
просторное помещение мастерской сухим, ласковым теплом и запахом горящей
древесной коры.
Я опустился на деревянный табурет, сжал виски ладонями и закрыл глаза.
Сколько лет я не испытывал ничего подобного? Десять? Пятнадцать?
В моем привычном мире — мире небоскребов из стекла и бетона, закрытых заседаний
совета директоров и многомиллионных контрактов — всё решалось бумагами,
юристами, биржевыми котировками и хладнокровным расчетом. Там не было места
открытой ярости. Там люди убивали друг друга улыбками, фальшивыми заверениями в
вечной дружбе и поддельными подписями на договорах слияния.
Именно так со мной поступил мой лучший друг и деловой партнер Илья. Мы строили
«Светлов Групп» с нуля, вместе ночевали на стройках в девяностые, делили каждую
копейку. А потом в моей жизни появилась Карина — ухоженная, лощеная светская
львица с холодными глазами, в которую я, дурак, влюбился на пороге
сорокапятилетия.
Они спелись за моей спиной. Когда я попал в тяжелую аварию на трассе и две
недели лежал в реанимации между жизнью и смертью, Илья с Кариной попытались
переписать на подставные офшоры контрольный пакет акций моего медицинского
холдинга. Они думали, что я не выкарабкаюсь.
Я выжил. Встал на ноги, заблокировал их счета, через суды и службу безопасности
вышвырнул обоих из компании, оставив с копеечными отступными. Но внутри меня
после той истории осталась лишь выжженная, мертвая земля. Я перестал верить
людям. Перестал верить женщинам. Я видел в каждом человеке только скрытую
корысть, жажду моих денег и циничный расчет.
Именно поэтому полгода назад я бросил всё на верного помощника Михаила и уехал в
этот глухой, забытый богом Красный Яр. Купил старый дом на отшибе, надел
поношенную штормовку и взял в руки рубанок. Я хотел тишины. Хотел понять,
остался ли во мне хоть кусочек живого человека, или миллионер Давид Светлов
окончательно превратился в бездушный финансовый механизм.
И здесь я встретил Лизу.
Я подошел к широкому окну мастерской, выходящему на соседний участок. Сквозь
заснеженные ветви старых яблонь отчетливо виднелась маленькая прабабушкина изба
Лизы. Из ее трубы в морозное небо вился тонкий, уютный дымок.
Я непроизвольно улыбнулся.
Лизавета…
Она появилась в моей жизни, как спасительный луч света в темном подвале. Я
видел, как она приехала сюда — разбитая, преданная мужем, ограбленная до нитки,
но не сломленная. Другая на ее месте закатила бы истерику, пошла бы по селу
собирать сплетни или вернулась к мужу-изменнику ради сытой жизни. Но Лиза
подняла подбородок и молча пошла обустраивать холодную развалюху.
