В магазине «Сельпо» у бабы Любы, как всегда в обеденный перерыв, было
многолюдно. В помещении пахло свежим ржаным хлебом, копченой колбасой,
стиральным порошком и сыростью от подтаявшего на полу снега. За прилавком
толпились односельчане: пожилые колхозницы в пуховых платках, трактористы в
бушлатах.
Увидев меня, очередь приветливо зашумела:
— Лизавета Дмитриевна, здравствуй!
— Дмитриевна, спасибо за мазь для спины, дед мой прямо летать начал!
— Проходи вперед, доктор, ты ж с работы, погрейся!
Я вежливо поблагодарила людей, встала в конец очереди, чувствуя невероятное
тепло от этой простой человеческой доброты.
Вдруг входная дверь с грохотом распахнулась, впуская в магазин клуб морозного
пара и резкий, удушливый запах сладких духов.
На пороге появилась Ольга Сергеевна.
Она выглядела взвинченной, нервной. Ее модное песочное пальто было расстегнуто,
под глазами, несмотря на толстый слой тонального крема, темнели круги от
бессонницы, а накрашенные губы были сжаты в тонкую, злую линию. В руках она
сжимала огромную кожаную сумку с массивными металлическими пряжками — ту самую,
на которую ушли украденные у рабочих деньги Макара.
Увидев меня посреди магазина, Ольга на секунду замерла. В ее серых глазах
вспыхнула ядовитая, клокочущая ненависть. Ее красивая жизнь с «луковым королем»
стремительно летела ко всем чертям, денег не было, над ней смеялось всё село, и
всю вину за свой крах она проецировала на меня.
Ольга высоко задрала подбородок и громко, на весь магазин, цокая каблуками,
подошла к прилавку, демонстративно расталкивая плечами пожилых женщин:
— Люба, дай мне самого дорогого кофе и шоколадных конфет! — ее голос дрожал от
фальшивой спеси. — И поживее, мне некогда стоять в очереди с деревенщиной!
Люба за прилавком даже не пошевелилась. Она сложила руки на пышной груди и
сурово ответила:
— В очередь, Сергеевна. Тут все люди равные. Вон за Дмитриевной вставай.
Ольга резко развернулась на каблуках, вперив в меня испепеляющий взгляд. Ее
трясло от злости. Ей жизненно необходимо было выплеснуть свой яд, унизить меня
на глазах у всех, чтобы хоть на секунду почувствовать себя победительницей.
— Ой, надо же, кто в очереди стоит! — громко, с визгливой издевкой протянула
она, оглядывая меня с ног до головы. — Наша благородная брошенка! Ну и как
живется в бабушкиной развалюхе, Елизавета Дмитриевна? Потолок на голову еще не
рухнул? Слышала я, вы там на суп копейки считаете! Так жалко смотреть на
стареющих женщин, которые из гордости тащат детей на помойку, пока их бывшие
мужья живут в роскоши!
В магазине воцарилась гробовая, звенящая тишина. Мужики нахмурились, женщины за
прилавком замерли. Все взгляды скрестились на нас.
Я не отвела глаз. Не сжалась, не покраснела.
Я медленно сделала шаг вперед. Мое пальто мягко колыхалось при ходьбе,
каштановые локоны красиво лежали на плечах, а лицо, освещенное дневным светом из
окна, дышало абсолютным, царственным спокойствием. На моих губах появилась
легкая, едва заметная улыбка.
— Знаете, Ольга Сергеевна, — мой голос прозвучал тихо, но чисто и отчетливо,
заполнив каждый уголок затихшего магазина. — Настоящее человеческое счастье не
измеряется квадратными метрами чужих кирпичных домов. И женское достоинство не
купишь за золотые браслеты, оплаченные чужими долгами и слезами рабочих, у
которых украли зарплату.
