Книга Развод: Проживу без тебя!, страница 25 – Зина Зиночкина

Через десять часов, ровно в десять утра четверга, Стас будет ждать меня у входа в МФЦ. Он уже всё распланировал: я подписываю бумажку, превращаюсь в призрак без прописки и окончательно исчезаю из его сияющей биографии. «Пыль под ногами», — так он сказал.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы всё еще ныли после вчерашней борьбы с потопом, а под ногтями виднелись мелкие царапины. Но стоило мне взглянуть на новый кран, установленный Артуром, как внутри шевельнулось что-то колючее и упрямое.

— Нет, Стасик, — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодный озноб решимости. — Пыль сегодня устроит тебе бурю.

Я открыла бабушкину тетрадь. Страница с «Зимней вишней» была залита старым пятном от жира, но почерк Зинаиды Павловны читался четко. Этот торт был её визитной карточкой. Она пекла его только для тех, кого действительно уважала. Шоколадный бисквит, пропитанный коньяком, терпкая вишня и крем, который должен был напоминать первый пушистый снег.

Я накинула пальто и вышла в ночь.

Круглосуточный гастроном на углу встретил меня звенящей тишиной и запахом дорогого кофе. Здесь не было очередей, как в моей «Эконом-Корзине», и полы не пахли хлоркой. Я шла вдоль рядов, мучительно высчитывая каждый рубль.

Пачка натурального сливочного масла — восемьдесят два процента жирности, никакой растительной дряни. Сливки для взбивания. Плитка горького шоколада. Банка вишни в собственном соку. Мука высшего сорта.

Когда я подошла к кассе, на ленте лежало всего пять предметов. Кассирша, скучающая девица с ярко-синими тенями, пробила чек.

— Четыреста девяносто восемь рублей, — равнодушно бросила она.

Я выложила свою засаленную пятисотку. В кошельке осталось сорок четыре рубля. Сорок четыре рубля и вера в то, что бабушка меня не подведет.

Вернувшись домой, я первым делом выключила звук на телефоне. Я знала, что Стас начнет «артподготовку» заранее.

Кухня превратилась в мою крепость. Я достала старый миксер — тяжелый, советский, с белыми пластиковыми венчиками. Стас всегда смеялся над ним: «Выкинь это ископаемое, Варя, купи нормальный комбайн». Но комбайн он так и не купил, а это «ископаемое» еще помнило руки моей мамы.

Я просеивала муку. Один раз. Второй. Третий. Белое облако оседало на столешнице, и я чувствовала, как вместе с этим процессом из моей головы уходит лишний шум. Я отделяла белки от желтков с ювелирной точностью. Взбивала их до тех пор, пока пена не стала такой плотной, что на ней можно было рисовать.

Это не было просто выпечкой. Это был мой манифест.

Каждый раз, когда я добавляла сахар, я думала о том, как Стас забирал мои сережки. Когда вводила шоколад в тесто — вспоминала Леонору с её сапфирами. Ярость переплавлялась в мастерство. Я не чувствовала усталости. В три часа ночи, когда по квартире поплыл первый, несмелый аромат темного какао и вишни, я поняла — получается.

Торт рос в духовке, а я сидела на полу, привалившись спиной к холодильнику, и смотрела на синее пламя газовой горелки. В квартире было тепло и наконец-то вкусно. Запах гари от сгоревшей форели окончательно капитулировал перед запахом шоколада.

К семи утра торт был готов. Я собрала его, слой за слоем: влажный бисквит, алая вишня, белоснежный крем. Сверху я залила его зеркальной глазурью — черной, как ноябрьское небо, и украсила шоколадной стружкой. Он выглядел... вызывающе красиво. Настоящий аристократ среди магазинных поделок.