Стрельников явился ровно в семь. Сухо приветствовал хозяйку дома и нас с Машей и за трапезой вёл себя не менее сдержанно. Впрочем, если он хотел таким образом оградить себя очередного проявления удушающего гостеприимства Элен, то не стоило волноваться. На этот раз манеры хозяйки дома отличались подчёркнутой прохладой и чопорностью. Возможно, таким образом она хотела выказать гостю неудовольствие за его почти тайный утренний визит. Возможно, в принципе злилась на всех, и Стрельников просто попал под раздачу. Однако было незаметно, чтобы его напрягал такой расклад — скорее уж, радовал. И несмотря на отсутствие за столом оживлённой беседы, ужин, на мой взгляд, прошёл вполне комфортно.
После непременного чая гость не столько захотел, сколько почувствовал себя вынужденным подняться к больному. Успевший поужинать Стародубцев встретил его приветливо, однако вопросительный взгляд в мою сторону всё же бросил. В ответ я мило улыбнулась и прощебетала:
— С вашего позволения, папА, оставлю вас. Но прошу, не переутомляйте себя разговорами.
— Да-да, — повёл рукой Стародубцев. — Только будь добра, скажи кому-нибудь из прислуги, чтоб зашли. Хорошо бы окно прикрыть.
— Я сама всё сделаю, — заверила я.
Но не успела подойти к окну, как меня опередил молчаливый Стрельников. Сдвинул в сторону ещё с утра позабытые мной на подоконнике бумагу и писчие принадлежности и вдруг нахмурился. Взял в руки лист с наброском карты железорудных бассейнов (тут у меня ёкнуло сердце) и поднял на нас со Стародубцевым настороженно-вопросительный взгляд.
— Я прошу прощения, но что это?
Штирлиц, это провал. И ведь надо же было, чтобы злосчастная бумажка попалась именно Стрельникову! Кто угодно другой ничего бы не заподозрил: подумаешь, какие-то каракули, смутно похожие на карту. Кто угодно — но только не человек, на полном серьёзе собравшийся искать здесь руду.
«Надо срочно что-то ответить!» — пронеслось в голове.
Я открыла рот, ещё не зная, что скажу, и тут меня опередил Стародубцев.
— А, это, должно быть, Аня рисовала, пока я дремал. Что там, Герман Сергеевич? Дайте-ка взглянуть.
Стрельников с заметной неохотой подал бумагу больному. Тот сначала поднёс листок ближе к глазам, затем отдалил, сощурился.
— Не понимаю. Что ты хотела нарисовать, Анечка? Какие-то линии, звёздочки... И зачем здесь названия городов? Курск, Белгород, Орёл. Что это?
— Сама не знаю. — Я смотрела на Стародубцева честнейшими глазами. — Просто рисовала, что в голову взбредёт.
— А города? — с плохо скрытым недоверием уточнил Стрельников.
Я повела плечами.
— Вспомнились почему-то. Вот и решила записать. Но, право слово, Герман Сергеевич, почему вас так взволновали мои почеркушки?
— Показались знакомыми, — хмуро ответил Стрельников. — О похожем докладывал господин Смирнов, когда выступал перед членами географического общества.
— В самом деле? — Я захлопала ресницами. — И чему же был посвящён доклад?
— Магнитным аномалиям.
Как всегда, когда речь заходила о научных изысканиях, Стрельников стал крайне неразговорчив. И я не без мстительности продолжила восхищённым:
— Очень интересно! Эти аномалии, они где-то у нас? Расскажите, Герман Сергеевич!
— Это скучно и совершенно не представляет интереса для молодой барышни, — завёл Стрельников обычную шарманку. И нехотя пошёл на попятный: — Я, пожалуй, и впрямь поспешил с этим рисунком. Знаете ли, когда постоянно думаешь об одном, оно всюду мерещиться начинает.
— Понимаю, Герман Сергеевич, — улыбнулась я и небрежно забрала злосчастную бумагу из рук Стародубцева. — Оставлю вас.
И одарив больного ещё одной улыбкой, удалилась легчайшей из походок.
