Настасья, конечно, разохалась, однако я убедила её, что господин Стрельников не ждёт семи перемен блюд, и клятвенно заверила впредь предупреждать о подобном как можно раньше. Кухарка вроде бы немного успокоилась — по крайней мере, от стадии оханья перешла к стадии действия. Крайне раздражённым тоном позвала какую-то Фирьку (на зов явилась девчоночка лет четырнадцати), и они вдвоём занялись готовкой. Я же, мысленно отметив «сделано», аккуратно ретировалась из кухни. Уже привычно заглянула к Стародубцеву — тот спал, — а затем отправилась на прогулку: немного перезагрузиться, как в прошлой жизни любила выражаться одна из моих коллег.
«Надо переговорить с Митричем, — размышляла я, неспешно шагая по саду. — Может, у него есть кто-то на примете, чтобы помогать здесь. Потому что за лужайкой следить ещё получается, а вот за деревьями и клумбами… Бедные ирисы, их совсем забили сорняки!»
Вздохнув, я сошла с дорожки и заломила на клумбе пару особенно сочных стеблей коровяка. Поступок больше для самоуспокоения, чем для пользы — по-хорошему надо было переодеваться во что не жалко, брать в оборот Митрича и ещё кого-нибудь из прислуги и за два-три дня хотя бы по верхам навести в саду порядок.
«Утопия. — Я даже рукой махнула. — Мне сейчас надо Стародубцева на ноги ставить и на Элен окорот искать, а не в земле ковыряться. Хотя жаль, очень жаль».
В памяти всплыл мой ухоженный палисадник, где каждая былинка росла на своём месте, и я подавила очередной вздох. Двинулась дальше и наконец добрела до кирпичной стены забора, по которой уже уверенно ползли первые плети дикого винограда. Опустилась на каменную скамейку, над которой сплетали ветви две вишни, и только собралась отпустить все мысли, как откуда-то сверху до меня донеслось:
— Эй! Барышня!
Что?
Я резво вскочила, огляделась и увидела пацанёнка в картузе, выглядывавшего из-за забора.
— Вот вам от барина. Ловите!
Он что-то швырнул и тотчас скрылся за краем стены. Я пару раз моргнула, встряхнулась и торопливо приблизилась к лежавшему на траве предмету. Опасливо подняла его: обёрнутая бумагой роза. Неужели записка? Неужели от Стрельникова? Не похоже на него, только кому ещё могло понадобиться… Сообщает, что не приедет на ужин? Но неужели нельзя было сообщить об этом менее странным способом?
Гадая, я развязала алую, в цвет лепестков цветка, ленточку, развернула бумагу и прочла:
«Милый друг мой, Машенька! Дни в разлуке с тобой так по-осеннему унылы, что не хочется видеть за окнами весеннее буйство природы. О, с каким трепетом, с каким восторгом я вспоминаю нашу последнюю встречу! Как прелестна ты была — словно все Грации воплотились в одной смертной девушке! Верь мне, я бережно храню самые малые воспоминания о тебе. Шелест твоего платья в ночной тиши, тепло и дрожь тонкой руки, сладость губ, рядом с которыми лепестки роз — грубая мешковина. Нежная, восхитительная Маша — как же тяжело мне писать следующие строки! Как больно говорить, что я вынужден нарушить данное тебе слово, мой ангел. Увы! Увы! Мы не увидимся нынче ночью — у дяди гости, и им не хватает человека для партии в винт. Конечно же, дядя воспользовался своей властью и вынудил меня согласиться на игру. Беда, беда быть зависимым от чужой воли! Но что поделаешь, от дядиного расположения зависит моё будущее — наше будущее, мой свет. Потому на коленях умоляю: прости! Я напишу, когда получится свидеться в следующий раз, и пришлю Антипку. Выходи на послеобеденную прогулку, дружочек мой, завтра и послезавтра. Уверен, я смогу избавиться от взваленных на меня дядей обязанностей. С любовью всего своего сердца, твой верный жених, Н.»
