Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 66 – Василий Загорский

Александрин знала наизусть многие стихи Пушкина еще до того, как с ним познакомилась, и даже была в него заочно влюблена. Пушкин это знал, знала и она, что он это знает. После свадьбы Наталья Николаевна забрала сестер к себе в Петербург, чтобы устроить их судьбу. Решение это было и счастливым, и драматическим одновременно. Счастливым – потому, что Александрин очень украшала дом своим веселым нравом, помогала сестре воспитывать детей и, не имея особенных денег, все же ссужала Пушкина в трудные моменты. Драма же состояла в том, что Пушкин ответил на чувства Александрин и даже, кажется, всерьез ей увлекся.

Догадывалась ли об этом Наталья Николаевна, неизвестно. Впрочем, довольно, что об этом догадывались некоторые близкие семье люди. Это делало положение Александрин двусмысленным и неустойчивым, однако она несла свое бремя с удивительным мужеством. Сегодня был один из немногих дней, когда им удалось остаться с Пушкиным наедине и поговорить по душам.

Поэт сидел за письменным столом и задумчиво глядел куда-то в пустоту перед собой. Александрин устроилась на небольшом диване возле книжного шкапа и не отводила взгляда от Пушкина. Он сейчас был виден ей в профиль – ракурс, с которого чаще всего глядят потомки на великого человека.

— Со мной на днях случилась странная история, – медленно заговорил Пушкин, поворачивая наконец лицо к свояченице. Глаза их встретились, и Александрин вдруг зарделась, словно девочка-подросток. Пушкин, кажется, этого даже не заметил, он продолжал говорить. – Если помнишь, пару дней назад отправился я на прогулку к Царскому Селу. Шел я, как обычно, довольно быстро, как вдруг меня настигло чувство близкого несчастья. Я обернулся и увидел, что меня нагоняет запряженная парой кибитка. Кучера на козлах не было, и лошади понесли. Я хотел было уйти с дороги, как вдруг увидел, что из кибитки выглядывает человек. Стало ясно, что экипаж вот-вот перевернется и человек этот непременно погибнет.

— Боже мой! – Александрин побледнела. – Но ты-то сам успел отойти?!

Пушкин невесело улыбнулся. Нет, он не успел. Он бросился к кибитке и повис на поводьях у коренника. Лошади протащили его по снегу с десяток саженей, но все-таки вынуждены были остановиться.

Александрин поглядела на него с упреком: разве можно так собой рисковать? А если бы он погиб?

Пушкин беспечно махнул рукой: он бы не погиб, он хороший гимнаст и руки у него сильные. А впрочем, даже бы и погиб – не велика потеря. Многие в свете только порадовались бы его смерти. Иные глядят на него как на дракона, который заточил у себя в замке сказочную принцессу, а д’Антеса полагают рыцарем без страха и упрека, который пришел ее освободить. По справедливости, следовало бы отрубить дракону негритянскую его голову, а еще лучше – подох бы он от несварения желудка.

Говоря это все, Пушкин не раздражился, как можно было ожидать, но лишь погрустнел. Тень печали легла на его лицо, той самой печали, которая в глазах женщины придает мужчине дополнительное очарование. Чуткое женское сердце отзывчиво на душевные терзания, оно всегда стремится утешить бедного страдальца. Верно, он потому так грустен, что у него случилась душевная драма и сердце его разбито, думает прелестница. А женщина склонна верить, что сможет утешить несчастного, сделать жизнь его легкой и прекрасной и даже одарить райским блаженством. Интересен грустный юноша, но вдвойне интересен грустный мужчина. Это значит, он – человек чувствительный и не причинит боли своей избраннице. Так, во всяком случае, думают женщины, хотя мысли эти имеют мало отношения к действительности. Другое дело, что Пушкин в таких сильных средствах не нуждался, женщины любили его за другое.