Книга Зверь в Ниене, страница 35 – Йёрген Теодорсон

— Из Кякисалми, – добавил бургомистр Пипер и выпил ещё немного плохого вина.

И все засмеялись – заливисто, дружно, заразительно, хлопая ладонями по коленям и полам камзолов: ленсман с весьма оживлённым видом, бургомистр юстиции – с покровительственным, а кронофогт как бы с трагическим осуждением. В гарнизоне Ниеншанца известны были три Урпо – искусный флейтист Урпо из Або, отличающийся своими набожностью и благочестием, и капрал Урпо, бывший горнист, прославившийся отвагой и дипломатией в войске фельдмаршала Горна, но после тяжёлого ранения отправленный нести службу в тихое место. Перепутать их с палачом Урпо было бы крайне несправедливо и забавно.

Ленсман как герой дня стал рассказывать о нравах южного края своего участка, где жили славяне, ингрекоты и ваддиаляйсет. О ложкарях в Купсила-бю и пьяных драках на ложкарных ножах. Как били по морде со всего маху, ломая кости, раскраивая носы. И это в лучшем случае, потому что могли взять ниже и попасть по шее.

— Располосовать от уха до уха, – показывал ленсман. – И кровь брызжет.

— Как на скотобойне, – дополнил бургомистр Грюббе.

Королевский фогт скривился.

— Да, вот так – фонтаном, фщух! – разошёлся Игнац Штумпф. – Только брызги во все стороны.

Пер Сёдерблум поджал губы, как будто удерживал кое-что вещественное внутри себя, а не только слова осуждения.

— Брызги, должно быть, далеко летят, – ни к кому не обращаясь, вслух подумал Клаус Хайнц.

— Здоровенные, как сопли! – ленсман знал, о чём говорит. – И липнут. Ничем не отмыть следов.

Сёдерблум позеленел, но был не в силах разомкнуть уста, чтобы взлетевшее возражение не забрызгало окружающих, к вящему позору королевского фогта.

Карл-Фридер Грюббе отвернулся и ухмыльнулся.

Генрих Пипер слушал с весьма заинтересованным видом.

— Кровь в таких случаях должна изрядно заляпать убийцу, – крайне серьёзно рассудил Клаус Хайнц. – Столько не замыть даже под проливным дождём. Убийца должен был сменить одежду. Мы должны расспросить кабатчика, в том ли наряде вернулся к нему бродяга Фадийка.

Малисон проснулся на своей широкой кровати с чувством незнакомого, но мягкого и основательного тепла. Под боком, положив руку ему на грудь, негромко храпела Аннелиса.

— Простигосподи, – одними губами вымолвил купец и подумал, что от Айны тепло исходило нежное, но… упругое, что ли, как от кошки или иного зверя. Было с чем сравнить – кошка Душка лежала в ногах поверх одеяла. От Аннелисы тепло исходило другое, как от доброй бабы.

Человеческое.

— Богородица, помилуй мя грешного, – прошептал по-русски купец, застыдился, что просит за такой грех заступничества у Божией Матери, и немедленно поправился: – Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешного. Слаб я, и не ведаю, что творю в пьяном безобразии.

Аннелиса перестала храпеть. Купец покосился. Служанка не открывала глаза, но Малисон понял, что она пробудилась.

Он поспешил нагнать на себя суровости.

— Спишь? – толкнул её локтем.

— Не сплю, голубь, – пробормотала Аннелиса.

— Вставай, к скотине пора.

Причмокивая, Аннелиса перевернулась на спину, раскрыла раскосые глазки и спросила:

— Не хочешь ли чего ещё?

— Я жить хочу, – ответил Малисон. – Иди, растапливай печку. Бог в помощь.

Аннелиса перелезла через него с неожиданным проворством.