Книга Император драконов. Найти и спасти истинную, страница 2 – Надежда Фатеева

— Если встретимся снова — беги.

Меня выхолаживает. Кожа под перчатками покрывается мурашками, кисть замирает. На долю секунды где-то очень далеко — и одновременно здесь — слышится треск. Не стекла, а лака на иконе, когда по нему неправильно ведут влажной губкой. И вместе с треском — картинка: площадь в сумерках, тёмные силуэты, снег, в который втаптывают уголь… и чьи-то руки, связанные у меня перед грудью белой лентой.

Я моргаю резко, вытаскивая себя обратно. Картинка рвётся, как в плохо перемонтированном видео. Я делаю шаг в сторону от витрины — больше для того, чтобы между нами возникло больше пространства и я могла передохнуть.

— Охотно верю, что ваш текст отрепетирован для впечатлительных экскурсионных групп, — говорю максимально ровно. — Но сейчас здесь реставрационная зона, поэтому вам за ограждающую красную ленту нельзя.

Удивительно, но он не уходит. А наоборот подходит на полшага ближе — неторопливо, почти вежливо, — и я чувствую его запах: кедр, дымная смола, что-то ещё, похожее на металл, разогретый до белого жара.

У меня неожиданно начинают дрожать пальцы. Злюсь на себя за это, но ничего не могу с собой поделать.

— Вам нехорошо? — участливо спрашивает он. — Лиза?

— Мне отлично, — поспешно выдыхаю. — Просто… не надо шептать чужие фразы в затылок.

— Это не чужая фраза.

Камеры безмолвно светятся зелёными точками. Часы под стеклом шкафа отбивают равномерный шаг — и вдруг спотыкаются, словно проскальзывает пружина. Я на автомате кладу кисть, беру лупу, нагибаюсь к узору на гарде. Нужно зацепиться за ремесло, за привычное.

Рисунок — странный: тонкая линия, проходящая через стилизованные языки пламени, упирается в миниатюрную восьмёрку, похожую на перевёрнутые песочные часы. Такие встречаются как знак-метка на предметах, которыми пользовались в обрядовых процессиях.

— Что видите? — тихо спрашивает он.

— Трещину. И не очень удачную попытку скрыть её позолотой. — Я слышу свой голос и радуюсь, что он почти обычный. — Вам действительно нельзя так близко к витрине, Артур.

— Если вы скажете «стоп», я отойду, — отвечает он без тени иронии. — Но я бы хотел, чтобы вы взяли вот это.

Он протягивает мне тонкий чехол, и я в первый момент думаю, что это какие-то новые перчатки. Нет — простая хлопковая салфетка для стекла. На краю — вышитый символ крыла.

— У вас всё брендировано? — не удерживаюсь.

— Порядок, — коротко говорит он. — И — уважение к вещам.

Слово «порядок» проходит по коже, как холодный ветер. Не знаю почему. Слишком много сегодня «почему».

Я вытираю стекло витрины по краю, там, где остаются едва заметные отпечатки ладоней сотрудников. Стекло скользкое, ладонь будто тонет в холоде. И в этот момент свет в лампах чуть дрожит, будто на секунду моргает музейный ангел или это я моргаю слишком часто.

— Вы сказали странную фразу, — произношу, не поднимая взгляда. — Откуда она?

— Из прошлого, — отвечает он слишком просто.

— Плохой ответ.

— Зато единственный и честный.

Я смеюсь — слишком резко, наполовину нервно. Поворачиваюсь к нему и в этот момент краем глаза замечаю на стекле там, где только что провела салфеткой, тонкий рисунок инея.

— Эльза! — звучит мне в спину.

В идеальной тишине реставрационной это похоже на мистический шёпот. Я медленно опускаю руку. Иней складывается в ясную форму — перевёрнутые песочные часы, как на узоре у гарды. Секунда. Другая и я понимаю, что холод не на стекле. Он на моей коже, под перчаткой. Пальцы знобит, будто я держу комок снега.