Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 253 – Ксения Соболева

Она села напротив меня.

Мы молчали несколько секунд.

— Наслаждаешься? — спросила она наконец.

Голос дрожал, и она ненавидела себя за это.

— Нет.

— Лжёшь.

— Сегодня круг не нужен. Нет.

— Ты получила, что хотела. Все теперь смотрят на меня так, будто я…

— Будто ты заманила Лиану в башню?

Она вздрогнула.

— Я не убивала.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. Ты всё равно смотришь так, будто я перерезала ей горло.

— Я смотрю так, будто ты держала дверь открытой для тех, кто это сделал.

Она сжала пальцы на коленях.

— Я думала, её просто унизят.

— И тебе этого хватало?

Эвелина подняла глаза. В них снова появился злой блеск, привычный, спасительный для неё.

— А что? Она сама делала себя смешной. Ты не понимаешь. Ты теперь ходишь с этим лицом, говоришь умные вещи, заставляешь всех слушать, но она была не такой. Она краснела от каждого слова. Смотрела на ректора так, будто он солнце, а она какая-то… какая-то глупая свечка под окном. Она писала ему письма. Собирала девчонок, чтобы обсуждать его любимые книги, хотя он даже не знал, что она существует. Она верила, что если будет хорошей, доброй и милой, её не растопчут. Это было… невыносимо.

— Почему?

Эвелина резко замолчала.

— Почему невыносимо? — повторила я. — Потому что она была ниже и всё равно надеялась? Потому что у неё не было дома, а она смотрела вверх? Потому что она позволяла себе мечтать там, где ты считала её обязанной помнить пол?

— Потому что такие мечты опасны! — сорвалась Эвелина. — Ты думаешь, высокородным можно всё? Да ничего подобного. Нас учат с детства, куда смотреть, с кем говорить, кого ненавидеть, кого терпеть, за кого выходить, когда молчать, за чей позор отвечать. А она… она была никто и всё равно мечтала так, будто ей никто не объяснил границы. Это бесило.

Я смотрела на неё и вдруг поняла: в этом тоже была правда. Не оправдание. Не смягчение. Просто ещё одна нитка в узле. Эвелина ненавидела Лиану не только за низкое происхождение. Она ненавидела её за наивную внутреннюю свободу, которую сама давно обменяла на алый герб, отцовские правила и право быть жестокой сверху. Лиана, смешная, трепетная, униженная, всё равно умела хотеть невозможного. Эвелина — нет. Ей разрешали многое, кроме настоящего выбора.

— Когда ты поняла, что она не смешная? — спросила я.

Она побледнела.

— Что?

— В башне. Когда?

Эвелина отвела взгляд.

— Не знаю.

— Знаешь.

Она молчала долго. Очень долго. Каэль не вмешивался. Лиор тоже. Зелёная лампа тихо потрескивала над столом.

— Когда она не стала просить, — сказала Эвелина наконец.

Я застыла.

— Что?

— Когда всё пошло не так, я думала, она начнёт умолять. Плакать. Кричать, что любит его, что она не виновата, что мы ошиблись. Она всегда плакала раньше. От обычных слов. От смешков. От того, что ей пачкали тетради. А там… — Эвелина сглотнула. — Там она боялась. Очень. Но когда мужчина сказал ей назвать дверь, она посмотрела на него… не знаю. Так, будто он ошибся комнатой. И не открыла. Я не поняла тогда. Только потом. Она могла быть дурой сколько угодно, но в круге она оказалась сильнее нас всех.

В комнате стало тихо.

Очень тихо.

Прежняя Лиана, девочка с белой лентой, с письмами, с фан-клубом и надеждой, в ритуальном круге оказалась сильнее тех, кто пришёл за её кровью. Эвелина сказала это вслух. Не как комплимент. Почти как обиду. Но сказала.