Книга Чужая стезя, страница 53 – Михаил Тут

Серый сделал шаг. Снег не хрустнул.

Микула вырвался из-под моей руки, опустился на колено и прижал ладонь к корню старой ели.

— Нет! – прохрипел он чуть слышно. Совсем не громко. Но лес услышал.

По снегу пошла тонкая трещина. Не вглубь — по насту, а кругом. Ветки над нами дрогнули. Воздух стал гуще, будто между нами и серым натянули мокрую ткань. Микула задышал тяжело и хрипло.

— Не... тропа...

Серый остановился. Не потому что не мог идти дальше. Потому что смотрел, сколько мальчишка еще выдержит.

Микула закашлялся На снег упали тёмные капли. Круг дрогнул.

Серый наклонил голову.

— Тебе не дойти с ним. Иди со мной.

— Дед… сказал… с ним, — выдохнул Микула.

Круг лопнул. Без звука и киноэффектов. Просто стало пусто. Микула упал бы лицом в снег, если бы Леонтий не успел подхватить его за плечо. Грек встал перед ним. Его ноги дрожали. Одежда мокрая, губы синие. На груди маленький крест. Очень маленький, почти смешной. Леонтий начал молиться.

Я ждал грома. Света. Я бы уже не удивился, если бы прилетел ангел и огненным мечом порубил серого на кусочки. Вот до чего дошло.

Хотя бы чего-нибудь полезного, что можно потрогать, спрятать за пазуху и потом предъявить следующей твари: вот, мол, у нас тоже есть козырь. Ничего такого не было. Леонтий просто начал молиться.

Серый впервые посмотрел на него внимательно.

— Чужой бог далеко, ромей.

Леонтий поднял крест. Рука его тряслась.

— Но слышит. Он всегда и все слышит.

Серый молчал. Лес вокруг тоже. Потом снег между ним и Леонтием начал темнеть. Не весь. Узкой полосой. Будто кто-то пытался провести тропу — и не мог. Леонтий говорил дальше. Я не понимал слов. Но видел, что ему трудно. Каждое слово выходило из него не голосом, а болью.

Серый сделал шаг в сторону. Не назад, это важно. Он не сбежал и не проигрывал. Просто выбирал другой путь, в обход странного грека.

— До Перводрева далеко, — сказал он Микуле.

Микула не ответил. Он уже почти не слышал.

— Ты не дойдешь один. И с ними не дойдешь. Только попроси и провожу я.

Серый исчез между деревьями. Не растворился и не вспыхнул. Просто оказалось, что там, где он только что был никого нет. И никогда не было.

Леонтий опустил руку и рухнул на колени. Я поймал его за плечо.

У ворота рубаха была мокрой не только от реки. Кровь из носа шла тонкой тёмной ниткой. Вот то я понимаю, от души человек молился.

Мы разожгли костёр. Плевать на дым. Плевать на следы. Если бы не разожгли, Микула умер бы ещё той ночью. Сырая кора шипела, ветки дымили, но потом пламя всё-таки поднялось.

Микула лежал у огня и бредил. То звал Горыню. То просил Ратшу не смотреть.

То шептал кому-то:

— Не отдавай... дед велел…

Я сидел рядом и смотрел на свои руки. За этот день я потратил то что метка забрала у рыжего. Смерть? Жизнь? Душу? Потом взял это от тонущих. Меньше, гораздо меньше. Но взял. Я не знал как этого не делать, метка работала сама и включалась если рядом умирал человек. Если от моей руки, мне доставалось почти все, если нет – капли, но все равно, лучше чем ничего. Или наоборот хуже?

Серый сказал, я становлюсь злом. Возможно он отчасти прав. Метка Числобога – довольно людоедская штука. И хуже всего, что крайне полезная.

Сегодня я спасал мальчишку. Грека. Да и самого себя, чего скрывать.

И с каждым спасением становился тем, от кого его тоже надо спасать. Как скоро я начну убивать, просто чтобы не оставлять метку пустой? А ведь начну, если все пойдет так, как оно идет сейчас.