Книга Чужая стезя, страница 56 – Михаил Тут

Микула сильно закашлялся. Так, что выгнулся на лавке. Я прижал его плечи. Леонтий держал голову. Хозяйка наклонилась над ним и вдруг вдохнула.

От груди Микулы поднялся пар. Тонкий, мутный, серо-жёлтый. Он тянулся к её губам, как дым к трубе. Женщина втягивала его медленно, с наслаждением. Улыбка расползалась по лицу. Морщины разглаживались. Глаза становились ярче.

Я чувствовал руками, что жар из тела Микулы уходил. Лоб его уже не пылал так страшно. Дыхание стало ровнее. Пальцы перестали судорожно скрести лавку.

— Что ты делаешь? — спросил Леонтий.

Хозяйка не оторвалась сразу. Сначала вдохнула ещё. Потом облизнула губы.

— Ем.

В избе стало очень тихо.

— Что? — сказал я.

— Болезнь ем. Жар. Ломоту. Дрожь. Гнилой холод из костей. Вкусное… Река, молот, хворь, страх, чужие тропы. Прямо пир.

Микула тихо выдохнул и провалился в сон. Не в бред. В настоящий, спокойный сон. Нормальный, человеческий сон без метаний, хрипов и агонии. От этого стало как-то страшно.

Хозяйка подняла руки над ним. Пальцы у неё зашевелились, будто она перебирала невидимую пряжу. Сначала я подумал, что это очередное бормотание над больным, но потом одернул себя. Бабка уже доказала, что не простая шарлатанка. Потом я увидел: в воздухе вокруг Микулы действительно что-то было. Тонкие мутные нити. Комки серо-багрового жара. Тёмные крошки боли, прилипшие к коже, к дыханию, к волосам. Она выхватывала их из воздуха щипками и отправляла в рот. Иногда пальцы проходили прямо сквозь тело Микулы — в грудь, в бок, под рёбра. Кожа не рвалась. Крови не было. Микула даже не вздрагивал. Наоборот — лицо его разглаживалось, как у ребёнка, которому наконец перестали сниться волки.

— Не трогай его внутри, — сказал я.

— А снаружи его кто угодно потрогает, — ответила она. — Внутри грязь сидит. Внутри и чистить надо. Не учи ученую.

Она провела ладонью над его животом и резко выдернула что-то невидимое. На её пальцах повисла дрожащая серая капля. Хозяйка втянула её губами и довольно прикрыла глаза.

— Ох, молот-то злой был. Не его. Совсем не его. Вон, как всю его внутреннюю исковеркал. Еще бы один удар, и не дошел бы сюда малец. Ох, не дошел бы…

Микула во сне едва слышно выдохнул. Хозяйка повернулась ко мне.

— Теперь ты.

— Не надо.

— Надо. Ты весь как мешок с побитым стеклом. Ходишь и звенишь.

Она шагнула ближе и повела руками вокруг моей груди, плеч, лица. Я сжал нож, но пальцы вдруг разжались сами. Не от слабости. От облегчения. Она будто выхватывала из воздуха вокруг меня невидимых мух. Щипок — и уходит ломота из плеча. Ещё щипок — легче дышать. Наконец, нормально заработала рука и даже думать стало как-то легче. Потом её пальцы вошли мне под рёбра.

Вошли. Прямо сквозь кафтан, кожу и мясо. Я должен был заорать. Но не заорал. Это было не больно. Это было почти приятно. Как если бы кто-то нашёл внутри старый гнойный занозный узел, к которому ты уже привык и почти не замечаешь, и вытащил его одним движением. Хозяйка причмокнула, облизывая пальцы.

— У тебя вкус тяжёлый. Много старого. Много злого. Болезни мало. Жаль.

— Не копайся там. Мало ли что вытянешь.

— Поздно сказал.

Она выдернула из моей груди что-то чёрное, похожее на мокрый волос.

Я попытался ударить её по руке, но промазал. Проворная бабка попалась. Она рассмеялась и слизнула чёрную нитку с пальца.