Книга Обещание на крови, страница 133 – Лиз Мистри

Что эта безделушка значила для Кларисы? Возможно, его важность для жертвы заставила преступника использовать его в качестве реквизита? Или это было импульсивное решение, чтобы сбить их со следа? Ее разум хотел сказать, что это лишь отвлекающий маневр? Она нахмурилась и помотала головой. Нет, неправильно. Он был важен, и поэтому его образ затмил все остальные – чтобы привлечь ее внимание. Так это работало – и она за столько лет прекрасно это поняла. Она сменила направление и задумалась, почему убийца выбрал именно шар. Он что-то значил для него? Зачем было использовать именно этот конкретный реквизит? Вряд ли убийца принес его с собой, но как знать? Возможно, и принес – они пока не могли сбросить эту теорию со счетов. А значит, ей нужно обдумать, зачем он принес шар с собой – может, потому, что он был важен и для него, и для Кларисы? Или это послание Джеззи? Необходимо узнать его историю – и Джеззи об этом позаботится.

А пока Куини сосредоточилась на раздумьях о том, не связан ли шар с убийством Кларков, смертью мамы Джеззи или любым другим из обсуждавшихся ими убийств, возможно совершенных одним и тем же человеком. Она переключила внутренний взор на ряд ментальных папок, рассортированных в хронологическом порядке, начиная с фотографий места, где нашли мать Джеззи, и включая все фото жертв, которых они обсуждали за последние несколько дней. Она была уверена: если связь между преступлениями существует, то снежный шар должен вести от смерти Хансы Соланки через Элсбет Тейт, Джеда Полларда, Делейни-Смитов, Мэта Фрейзера, Гиллисов и Кларков до Кларисы Кэмерон.

Хотя смерть матери Джеззи принято было считать случайной, фото были сделаны во всем доме. Куини «выбрала» конкретную ментальную папку и отфильтровала незначительные – например, фото отвратительной коморки, которую Джеззи и близнецы называли спальней, и те, что запечатлели кровавые разводы в гостиной и красный след, тянущийся по маршруту, по которому дети тащили мать в ее комнату. И наконец она нажала мысленную паузу, отправила ненужные образы обратно в папку, а остальные стала медленно прокручивать.

Когда она впервые увидела те фото, ее пронзила ярость при мысли о том, какой ужас испытала Джеззи. Ни один ребенок не должен проходить через подобное. И в этот раз ярость была такой же сильной, мучительно тянущей из нее каждую жилу, но Куини удалось подавить это чувство и сосредоточиться на работе. Это был лучший способ помочь ее коллеге, ее новообретенной подруге.

Когда память остановилась на раздутом теле Хансы Соланки, лежащем на грязной двуспальной кровати, с уже знакомыми посмертными травмами и бельевыми прищепками, Куини увеличила изображение и начала разглядывать его миллиметр за миллиметром. Кто бы из детей ни развлекался, калеча мертвую мать – скорее всего, если верить Джеззи, это был Саймон, – он делал это почти с благоговейным трепетом. То, как аккуратно возле ее головы лежала расческа, и то, что волосы были распущены, говорило о том, что ее причесывали. Россыпь лепестков вокруг лица и на груди напоминала религиозную погребальную церемонию.

Она пораздумывала над этим; все эти прищепки, крепко приделанные к языку, носу и мочкам ушей Хансы Соланки, – что все это значило? Куини сосредоточилась на руках Хансы, но ничего не нашла – ни росписей, ни фотографии в пальцах, ничего, что вело бы к другим убийствам, – единственным сходством оставались прищепки. Эти прищепки, сталкер Джеззи, важные даты убийств и фасоль из банки на месте смерти Кларков.