Книга Обещание на крови, страница 131 – Лиз Мистри

— Вы витали в облаках, Жасмин.

С вымученной улыбкой Джеззи взмахнула рукой.

— Привет, Ламонд. Я просто спрашивала себя, какой человек мог сотворить такое с другим.

— И впрямь удивительно. Думаю, Рабби Бёрнс^[9] отлично ответил на этот вопрос в своей поэме о нечеловечности человека.

Ламонд Джонстон вечно цитировал вирши своего любимого поэта, но Джеззи хотелось вернуться к работе. Решительно прервав затянувшуюся декламацию «Оставаться человеком», Джеззи спросила:

— У вас есть что-нибудь для меня?

Даже под маской было видно, что Ламонд улыбается, его глаза светятся и в уголках собираются морщинки. Неважно, насколько жутким было преступление, Ламонд каким-то образом ухитрялся сохранять хорошее расположение духа. Джеззи как-то спросила об этом суперинтенданта, и он сказал, что семейная жизнь Джонстона – настоящая идиллия (что бы это ни значило) и что вера доктора помогает ему преодолеть неприятные мысли.

Джеззи никак не могла этого понять. Каждое место преступления, которое она видела, убеждало ее в том, что человечного бога, который позволил бы людям так страдать, попросту не существует, и по логике следовало заключить, что ничего «наверху» быть не может. Не то чтобы она осуждала Джонстона за его верования. На самом деле она ему завидовала. Она многое бы отдала, чтобы ужас и безнравственность, которые человек выливал на себе подобных, обрели хоть какой-то смысл.

Все еще не оправившись от воспоминания, Джеззи подумала, не стоит ли ей заскочить в церковь, куда ходит Ламонд. Видит бог, ей нужно было хоть что-то, чтобы происходящее обрело смысл. Но она не пойдет. Коллективная терапия не для нее. Ее биологическая мать, несмотря на то, что ее изгнали из семьи за ее выбор, сохранила индуистскую веру и пыталась взрастить ее в троих детях – не такая простая задача для матери-одиночки, живущей в районе, где нет цветных, да еще и такой дерьмовой. И Джеззи было интересно, как тема веры отразилась на близнецах, которые попали в опекунскую систему.

Пошатываясь, Куини подошла к машине и взобралась на водительское сиденье. Она никого не видела и не слышала, и трудно было понять, как она умудрилась дойти от дома, ни разу не свалившись в мокрую грязь. Ее движения были налиты тяжестью и раскоординированы, словно к ее конечностям привесили гири. Она укрылась в машине – подальше от места преступления, – но образы только что увиденного не отпускали, несмотря на физическую дистанцию. Они кружили вокруг нее, как озверевшие летучие мыши, вторгаясь в ее рассудок с неумолимой решительностью, с которой она не могла бороться.

Зная, что по лбу течет пот, а тело то и дело содрогается от спазмов, Куини положила руки на руль и потерлась лбом о замерзшие костяшки пальцев. Она наслаждалась физическим дискомфортом, своими ощущениями, которые помогали ей отвлечься от психических страданий. Но тут снаружи раздались резкие звуки, и она, отрывисто дыша, стремительно выпрямилась и присмотрелась сквозь кружащийся снег. Поняв, что это всего лишь ссора между чрезмерно буйным журналистом и одним из констеблей, она сглотнула и вздохнула.

Куини провернула ключ в замке зажигания и включила обогрев. И хотя здесь, в окружении полицейских, она была в безопасности, ее не покидало чувство, что убийца где-то рядом. Включив дворники, она вгляделась в здание, где умерла Клариса Кэмерон, стоящее в ряду других используемых под малый бизнес домов – парикмахерской, пекарни, кафе. Они все были закрыты, хотя в некоторых мигали рождественские огоньки, которые в сочетании с мягким светом уличных фонарей создавали не соответствующую случаю атмосферу. Несмотря на снег и праздничные украшения, сцена явно не походила на картину с открытки. И как бы она могла, когда прямо здесь женщина умерла чудовищной смертью, одна, в доме, где должна была чувствовать себя в безопасности? И как бы она могла, когда декабрьское предвкушение было омрачено вереницей полицейских машин, фургонов криминалистов и входящими и выходящими из огражденной зоны людьми, чье присутствие означает трагедию?