Книга Волчьей тропой, страница 67 – Александр Тамоников

— Это раньше было какое-то предприятие, — задумчиво произнес капитан.

— Да, там даже вывеска есть. Правда, не знаю, новая она или от прежнего предприятия осталась. Выглядит потрепанной. Там написано, что это «Дорожно-транспортное управление № 38». Вышек нет, но за воротами я видел немецких солдат. Забор глухой, кирпичный, территория довольно обширная.

— А вы уверены, товарищ полковник?

— В шесть утра топот сапог в течение получаса. Судя по звуку, там бежали строем около сотни человек — утренняя зарядка. Машина зашла, груженная под завязку. Груз плотно накрыт брезентом, но в одном месте сыпется крупа. Поставка продуктов питания для кухни. В десяти километрах полигон. Там действующее стрельбище и макеты для подготовки взрывников. Туда курсантов привозят на грузовиках. И это если учесть, что военная комендатура немцев насчитывает не более ста пятидесяти солдат, включая связистов, шоферов, денщиков. Польская полиция — около тридцати человек вместе с отделом криминальной полиции. Сам объект охраняется хорошо — около роты солдат.

* * *

Приемная Сталина в тот утренний час походила на аквариум, заполненный вместо воды тяжелым спертым воздухом, в котором перемешались застарелый запах табачного дыма и запредельного нервного напряжения. Начищенный воском пол блестел, как зеркало, отражая лоск сапог, блеск наград и золото генеральских погон. Вызванные на совещание члены Государственного комитета обороны сидели вдоль стен — молчаливые, неподвижные, точно статуи, которых оставили в комнате после закрытия музея.

Виктор Семенович Абакумов занял место ближе к окну, откуда хорошо была видна дверь, ведущая в кабинет верховного. Его тяжеловесная фигура, облаченная в тщательно отутюженный китель, с таким же тяжелым лицом и высоким лбом выглядела глыбой. Однако глыба эта жила своей мучительной жизнью.

На коленях главы Смерш почти перпендикулярно полу лежала толстая кожаная папка. Снаружи — тисненая надпись: «На доклад», внутри — пустота. Вернее, там лежали старые сводки, материалы по разным фронтам за последние сутки, сведения о двух перехваченных группах диверсантов. Всего двух по всем фронтам. Результаты бесполезных опросов агентуры и карта с нанесенным предполагаемым районом, где, по всем данным, вот уже три недели должна была находиться разведывательно-диверсионная школа абвера под Варшавой. Должна была. Но не находилась.

Руки Абакумова лежали на папке. Пальцы — толстые, с квадратными ногтями — с силой стискивали кожаные края мертвой хваткой. Стоило ему чуть ослабить хватку, и генерал тут же чувствовал, как от пальцев к локтю, а затем к плечам бежит противная позорная нервная дрожь. Дрожь, которую невозможно было остановить силой воли. Воля кончилась сутки назад, когда из-под Варшавы в последний раз пришло лаконичное: «Объект не обнаружен».

Абакумов смотрел прямо перед собой, на двойные дубовые двери с массивными бронзовыми ручками. Он не поворачивал головы, но краем глаза видел соседа слева — командующего артиллерией, который сидел с абсолютно белым лицом и что-то неслышно шептал, уж не молитву ли? Абакумов не молился. Он старался не дышать. Внутри все сжалось, как перед выстрелом в спину. Мысль работала с пугающей ясностью, свойственной приговоренным. Он знал, что Сталин спросит. Обязательно спросит. Вождь сегодня в дурном расположении духа — это чувствовалось по тому, как нервно метался туда-сюда его секретарь Поскребышев. Спросит: «Ну что, товарищ Абакумов, нашли школу? Где диверсанты, которых уже месяц ждут на железной дороге под Минском?» Ответ был только один. Честный и смертоносный: «Не знаю, товарищ Сталин». Три слова. Короткая фраза, которая отдавалась в ушах звоном погребального колокола. В другое время это стоило бы должности. В лучшем случае — ссылки в Свердловск начальником областного управления. Но сейчас, когда каждый день приносит фронтовую сводку с «огромными потерями» и «оставлением невыгодных рубежей», ответ «не знаю» от наркома госбезопасности мог стоить головы. Буквально.