Книга Волчьей тропой, страница 65 – Александр Тамоников

— Остаешься в лагере, Отто. Это приказ! Ты мне нужен здоровый и бодрый. На тебя расчет серьезный, а ты с лошади соскочить не смог. Тебе задание на эти дни — лечиться, ногу не травмировать и оберегать Майю с рацией.

— Товарищ полковник… — начала было Полянская, но Завалкаев холодно посмотрел на нее, и та замолчала.

— Людей не хватает, Майя, а ты нужна будешь и во время связи, и когда будем разгребать архив школы. Тебе и Отто придется за всех решать, с вашим знанием языка, что уничтожить, а что брать с собой в Москву. Это понятно?

— Понятно, — тихо ответила Майя.

— Вот как бы еще вам понять, что приказы не обсуждаются. Вы, конечно, человек не военный, но постарайтесь привыкнуть к нашей специфике.

Несколько групп партизан вместе с разведчиками ушли ближе к ночи на поиск. Надо быть на месте к утру, чтобы не терять ни часа светлого времени суток.

Майя, грустная, сидела у костра, когда к ней, опираясь на самодельный костыль, подошел Отто. Он постоял немного, потом уселся рядом на бревно. Некоторое время сидели молча. В лесу было тихо, только сверчки пели свои песни неподалеку в траве да потрескивали дрова в костре. Тепло огня ласкало лицо, а в ясном черном небе искрилась целая россыпь ярких звезд. Майя задумчиво подбрасывала в огонь хворост, а потом вдруг заговорила:

— Отто, я каждый день думаю об одном и том же. Я учила детей языку Гете. Их родители — рабочие, врачи, пекари — казались мне обычными людьми. Совсем недавно у вас было мощное коммунистическое движение. Тельмана знал каждый. И вдруг — Гитлер, исключительная нация, раса господ. Я не понимаю, как немцы приняли это? Ведь вы не глупее нас. Как за семь лет все так перевернулось?

Немец молча смотрел на огонь, положив подбородок на свой костыль. Пожав плечами, он грустно улыбнулся и посмотрел на женщину:

— Майя… ты спрашиваешь как человек, который смотрит на реку и не видит подводных камней. Я сам немец. И это моя боль. Не их, не нацистов, а моя боль за то, что мой народ сделал с собой и с миром.

Отто взял палку и поворошил угли. Искры тут же взлетели вверх и растаяли в темноте.

— Ты говоришь «вдруг», — продолжил антифашист. — Но ничего «вдруг» не бывает. Когда я был мальчишкой, в Гамбурге, после войны, в голодные годы, я видел, как росли цены, как они сжирала наши марки. Мой отец приносил домой чемодан денег, но на них нельзя было купить даже буханку хлеба. Люди теряли все. Им было стыдно. Они искали, на кого этот стыд переложить. Коммунисты говорили: «Виноват капитал, юнкеры, рейхсвер». Но для простого лавочника или безработного слесаря это было слишком сложно. А Гитлер сказал просто: «Виноваты евреи, марксисты и Версаль». Понятно? Унижение превратили в ненависть.

— Но Тельман! — перебила его Майя. — У него за спиной стояли сотни тысяч рабочих. Почему они не удержались?

Отто горько усмехнулся и покачал головой:

— Потому что коммунисты тоже сделали ошибку. Не знаю, но мне так кажется. В тридцать втором году мы называли социал-демократов «социал-фашистами». Мы били их, а не нацистов. А потом, когда Гитлер пришел к власти, — законно, через интриги и страх, — наши вожди растерялись. Тельман верил в последний бой, но ждал, когда поднимется весь народ. Загорелся рейхстаг, и поймали поджигателя с билетом компартии в кармане. Я помню возмущение многих людей, кто пока еще сторонился Гитлера и нацистов. Но Гитлер всех переиграл и получил большинство. Он знал, на каких чувствах народа нужно играть. Тех, кто больше всего ценит домашний уют и сытый желудок. Я не сужу, я просто пытаюсь понять сам и объяснить тебе.