Книга Книга с пустыми страницами, страница 37 – Ольга Ларская

— Здесь я летал, — сказал он, не оборачиваясь. — Между деревьями. Когда был маленьким. Алтейр говорил — безумие, разобьёшься. Я не разбивался. Ни разу. — Пауза, шаг, ещё один. — Один раз задел крылом дуб. Но дуб не считается.

Водопад я услышала раньше, чем увидела. Тихий, мелодичный звук — не грохот, как у больших водопадов, а пение. Серебристая нота, повторяющаяся снова и снова, как музыкальная шкатулка, которую кто-то забыл закрыть.

А потом — увидела.

Он был невысокий, может, метров пять. Тонкая серебристая струя, падающая с уступа скалы в маленький бассейн, окружённый чёрными камнями. Вода — прозрачная до невозможности: я видела дно, каждый камешек, каждую трещинку. И в этой воде — рыбки.

Крошечные. Размером с ноготь. Прозрачные, почти невидимые — пока не присмотришься. А когда присмотришься — они сияли. Мягким, ровным, бледно-голубым светом, как кристаллы в пещере. Десятки, сотни крошечных живых огоньков, парящих в воде, как звёзды, упавшие в озеро.

Я легла на камень и смотрела. Вейрен лёг рядом — на живот, свесив руку в воду, и рыбки подплыли к его пальцам. Они его знали. Конечно, знали — он жил здесь тысячу шестьсот лет. Они, может, не те же самые рыбки, но их прапрапра-что-то-там помнило тепло его рук.

— Я писал тебе, что при их свете можно читать, — сказал он. — Правда. Можно. Я так делал. Приносил книгу сюда, ложился на этот камень и читал в их свете. По ночам.

— Что ты читал?

Тишина.

— Свой дневник. Перечитывал. Чтобы не забыть, зачем жду.

У меня перехватило горло. Я повернула голову — щекой к камню, влажному от брызг водопада, — и посмотрела на него. На его профиль — тёмный, угловатый, с горбинкой на носу. На его руку в воде, окружённую рыбками-огоньками. На его ресницы — длинные, серебристые, полуопущенные.

— Больше не нужно перечитывать, — сказала я.

— Не нужно, — согласился он. И повернул голову. И посмотрел на меня. И в его глазах — серебристо-синих, мокрых от брызг, мерцающих в свете рыбок — было то, от чего у меня кружилась голова.

Не любовь. Нет. Больше.

Покой.

Покой того, кто перестал ждать. Не потому что отказался — потому что дождался. Покой, который приходит после тысячи лет, когда нитка наконец провисает, когда маятник останавливается, когда «когда-нибудь» превращается в «сейчас».

Он был спокоен. Впервые за тысячу шестьсот лет. И это спокойствие — тихое, тяжёлое, как вечерний воздух, — обнимало нас обоих.

Мы лежали на камне у водопада, и рыбки светились, и вода пела, и я думала: есть моменты, которые стоят тысячи лет ожидания.

Потом я подумала: нет. Ничто не стоит тысячи лет ожидания. Никакой момент. Никакая встреча. Тысяча лет — слишком много. Слишком жестоко. Слишком несправедливо.

Но он ждал. Не потому что мог. Потому что не мог иначе.

И я — здесь. И он — здесь. И рыбки светятся. И это — достаточно. Не идеально, не справедливо, не «стоит того» — но достаточно.

Иногда «достаточно» — больше, чем «идеально».

Грот — за водопадом. Маленькая пещерка, мокрая, тёплая, с потолком из мерцающего кварца. Вейрен протянул руку и коснулся стены. На камне — надпись. Выцарапанная когтем. Старая, полустёртая, но читаемая.

«Для неё.»

Два слова. На камне. Когтем.

— Когда? — спросила я.

— Давно. — Он провёл пальцами по надписи. — Я не помню, когда. Помню — было темно. И одиноко. И я выцарапал, потому что хотел оставить след. Хотел, чтобы когда-нибудь ты стояла на этом месте и знала — я думал о тебе. Здесь. В этой темноте. В этом одиночестве. Думал — о тебе.