Книга Книга с пустыми страницами, страница 34 – Ольга Ларская

— Песню.

Ту самую. «Ту единственную песню, которую знаю с рождения.»

Я кивнула. Горло перехватило. Я боялась, что если скажу «да» вслух — голос подведёт.

Он закрыл глаза. Поднял лицо к небу. И — запел.

Не так, как поют люди. Не мелодия, не слова, не ритм в привычном понимании. Звук шёл изнутри — из груди, из рёбер, из того места, где горело имя. Низкий, вибрирующий, невозможно глубокий звук, который проходил через воздух, как волна через воду, и резонировал в моих костях. В моих рёбрах. В том месте, где рёбра соединяются с грудиной, — там, где у людей бьётся сердце.

Песня не имела слов. Не имела мелодии в человеческом смысле. Она была — звуком. Чистым, первобытным, неоформленным звуком, который был старше языка, старше музыки, старше самого понятия «песня». Звуком, который существовал до мира. Звуком, из которого, может быть, мир и родился.

И я его узнала.

Не потому что слышала раньше. Не потому что он был похож на что-то знакомое. Я узнала его — как узнают собственное отражение. Как узнают свой голос на записи. Как узнают дом, в котором никогда не были, но в который возвращаются.

Песня была моя. Его — и моя. Наша. Она жила в нём тысячу шестьсот лет, а теперь — звучала для меня. Впервые. По-настоящему.

Я сидела на ступеньке, и слушала, и плакала, и не стыдилась слёз, потому что слёзы были частью песни, и всё — ночь, звёзды, кристаллы, светляки, водопад, тёмно-синий дракон-человек, поющий с закрытыми глазами, — всё было частью одного. Одного момента, ради которого существуют тысячелетия.

Когда он замолчал, тишина была другой. Не пустой. Полной. Как кувшин, наполненный до краёв. Как сердце после — нет, не после любви. Как сердце, в котором любовь только началась, и впереди — всё, и это «всё» — головокружительное, невозможное, пугающее — стоит перед тобой, как рассвет перед восходом.

Он открыл глаза. Повернулся ко мне. Его серебристо-синие глаза были мокрыми — но не от слёз. От света. Как будто песня зажгла что-то внутри, и свет проливался через радужку.

— Ужасно? — спросил он. И в голосе его — тысячелетний дракон, помните? — была неуверенность ребёнка, который показал рисунок и боится, что не понравится.

— Нет, — сказала я. — Не ужасно. — И больше ничего не смогла сказать, потому что горло перехватило окончательно.

Он улыбнулся. Той самой — кривой, краем рта.

И сел рядом. На ступеньку. Близко — так близко, что наши плечи соприкоснулись. И от точки соприкосновения — разлилось тепло. То самое. Его. Моё. Наше.

Мы сидели и молчали. И ночь обнимала нас. И кристаллы мерцали. И где-то далеко, на краю острова, водопад падал в бездну. Бесшумно. Вечно.

Составлю список. Потому что списки — единственное, что удерживает мой разум от полного расплавления, когда рядом со мной живёт существо, которое не знает, как работает пуговица.

Вещи, которые Вейрен не умеет:

Первое. Пуговицы. Я дала ему одну из рубашек Тармена (Тармен принёс запасную одежду, не спрашивайте почему у него были запасные рубашки в экспедиционном мешке, — видимо, полукровки всегда готовы к тому, что кто-нибудь проснётся после тысячелетнего сна голым). Вейрен смотрел на пуговицы двадцать минут. Крутил их. Нюхал. Пытался вставить в петлю когтем — не ногтем, когтем, потому что его ногти в моменты волнения вытягивались и становились по-драконьи острыми. Рубашка пострадала. Вейрен выглядел оскорблённым. Рубашка — побеждённым.