Книга Книга с пустыми страницами, страница 36 – Ольга Ларская

И он смотрел — и всё это было красивым. Для него. Каждая деталь. Каждый недостаток. Каждая мелочь, которую я считала незначительной.

Потому что тысячу шестьсот лет он представлял себе лицо, которое увидит, когда проснётся. И теперь — видел. И оно было лучше, чем всё, что он представлял. Не потому что я красива (я — нормальная, обычная, среднестатистическая). А потому что я — настоящая. Потому что я — есть. Потому что его рёбра горели моим именем, и вот — имя ожило, стало лицом, стало голосом, стало девушкой, которая застёгивает ему пуговицы и учит есть суп из кружки.

Он смотрел — и мне становилось страшно. Не его. Себя. Того, что я могу к этому привыкнуть. Могу начать считать нормальным — быть любимой вот так. Целиком. Безусловно. До конца.

Потому что если я привыкну, а потом потеряю — что тогда?

Но об этом — потом. Потом.

А пока — он учился есть суп из кружки. И смотрел на меня. И мир — каким-то необъяснимым образом — был правильным.

На седьмой день он решил, что достаточно окреп.

Врал. Я видела — он пошатывался, если стоял дольше часа. Мышцы, тысячу лет бывшие камнем, возвращались к жизни медленнее, чем хотелось бы. Но он — упрямый. Упрямый, как... ну, как дракон. Есть ли что-нибудь упрямее дракона? Разве что библиотекарь, который решил этого дракона найти. Мы стоили друг друга.

— Я обещал, — сказал он утром, стоя на крыльце, одетый в рубашку Тармена (уже вторую, первая не пережила знакомство с когтями). — Обещал показать. В дневнике. Пять вещей.

Я помнила. Конечно, помнила. Каждое слово его дневника было выжжено в моей памяти, как его имя — на его рёбрах.

«Закат. Грот с рыбками. Поляна с ирисами. Библиотека. Мой голос.»

Библиотеку и голос он уже показал. Оставались три.

Поляну с чёрными ирисами мы нашли первой. Она была на вершине — выше дома, выше деревьев, на самом пике острова, где камень переходил в небо. Маленькая, круглая, заросшая травой и мхом, — а посередине, кольцом, как венок, — ирисы. Чёрные. Не тёмно-фиолетовые, не тёмно-бордовые — чёрные. Абсолютно, бесстыдно, вызывающе чёрные. С лепестками, которые на свету отливали синим, как его чешуя.

И пахли. Ночью после дождя. Он не врал — именно так. Как если бы дождь закончился минуту назад, и земля ещё мокрая, и воздух полон озона, и где-то вдалеке — уходящая гроза.

— Прадед привёз с Далёких Земель, — сказал Вейрен, сидя на камне рядом с поляной. Его ноги свешивались с обрыва, длинные, босые, с чуть синеватой кожей. Он всё ещё не носил обуви. Говорил — «мешает чувствовать». — Давно. Ещё до моего рождения. Они цветут раз в тридцать лет. Получается — за мою жизнь я видел... — Он посчитал в уме, шевеля губами. — Около пятидесяти цветений. Каждый раз — приходил сюда. Садился. Смотрел. И думал: она увидит.

— Она видит, — сказала я.

Он кивнул. Не посмотрел на меня — смотрел на ирисы. И его лицо — серьёзное, сосредоточенное, чуть печальное — было лицом человека, который выполнил обещание.

Водопад мы нашли вторым.

Тропинка вела вниз — по восточному склону, через лес, который становился гуще и темнее с каждым шагом. Вейрен шёл впереди, и я видела, как его тело меняется — здесь, в лесу, вдали от открытого неба, он становился более... драконьим. Движения — плавнее, тише, экономнее. Плечи — шире. Пальцы — длиннее, с проступающими когтями. Как будто лес возвращал его к себе.