Книга Книга с пустыми страницами, страница 32 – Ольга Ларская

Мастер Рувен сошёл бы с ума.

Третий зал — самый маленький, самый тёплый, с мягким освещением от кристаллов, которые светились медовым, — литература. Поэзия, проза, драма. Романы. Баллады. Сказки. Песни.

Я остановилась у одной полки. Книги на ней были — особенные. Не старые, как остальные. Рукописные. В переплётах из обычной кожи, без магии, без чешуи. Подписанные от руки — тем самым почерком, с наклоном влево.

— Что это? — спросила я. Хотя уже знала. Чувствовала.

Вейрен отвёл глаза.

— Мои, — сказал он тихо. — Я... писал. Не только дневник. Ещё... истории. Для тебя. Чтобы тебе было что читать, когда ты придёшь.

Он писал для меня истории.

Не дневник. Не записки. Истории. Романы. Баллады. Книги — полные, завершённые, с началом, серединой и концом. Десятки. Сотни, может.

Я вытащила одну. Раскрыла наугад.

«...и она стояла на краю острова, и ветер трепал её волосы, и она не знала, что за тысячу лет до этого мгновения дракон стоял на том же месте и думал: однажды она будет стоять здесь. И ветер будет трепать её волосы. И она не будет знать — но будет чувствовать. Тонкое, еле уловимое ощущение чужого присутствия. Тепло. Запах грозы. Тень крыла, скользнувшую по облакам...»

Он писал обо мне. Все истории — обо мне. О девушке, которую он не знал, но любил. О встрече, которой не было, но которая была — в его голове, в его сердце, в его воображении.

Тысяча версий нашей встречи. Тысяча вариантов того, как она могла бы произойти.

И ни одна — не совпала с реальностью. Потому что реальность — всегда лучше, чем воображение. Реальность — грязнее, нелепее, с козьими плащами и пролитым супом. Но — живее.

Я поставила книгу обратно на полку. Повернулась к нему. Он стоял, опустив голову, и уши его (человеческие уши, чуть заострённые, с серебристым пушком) были цвета заката.

— Они ужасные, — пробормотал он. — Я не умею писать. Я — дракон. Мы не умеем в слова.

— Ты, — сказала я, — написал мне дневник, от которого я плакала каждую ночь. Ты написал мне библиотеку. Ты написал мне дом. — Шаг к нему. — Ты написал мне целый мир.

Он поднял голову. В его глазах — серебристо-синих, бездонных, вечных — стояли слёзы. Драконьи слёзы — не жидкие, не прозрачные. Золотые. Густые. Как расплавленный янтарь. Одна скатилась по щеке и упала на каменный пол. И пол — в том месте, где она коснулась — засиял.

— Не плачь, — сказала я. Глупость. Бессмысленная, пустая, человеческая глупость. Как будто «не плачь» когда-нибудь кого-нибудь останавливало.

— Я не плачу, — ответил он. И вторая слеза упала на пол. И засияла.

И я засмеялась. Потому что он — тысячелетний дракон, пробудившийся ото сна, стоящий в библиотеке, которую собирал для девушки, написавший ей сотни книг, — отрицал, что плачет. Как ребёнок. Как упрямый, гордый, нежный ребёнок.

И он — тоже засмеялся. Сквозь слёзы. И его смех, и мой смех, и золотые капли на полу — всё это смешалось в одно, и я подумала: вот оно.

Вот это — любовь.

Не красивая, не идеальная, не как в балладах (которые он, кстати, тоже написал, и я уверена — с ужасными рифмами). Неловкая. Хриплая. С розовыми ушами и пролитым супом.

Настоящая.

Ночи на Аэн-Тарисе были — другими. Не как в академии, где ночь — тёмная, тихая, скучная, прерываемая только совиным уханьем и далёким смехом припозднившихся студентов. Здесь ночь была — событием. Представлением. Чудом, которое повторялось каждый вечер и каждый вечер было как впервые.