Книга Эти чудовищные боги, страница 112 – Розамунд Ходж

Я смотрю в его немигающие глаза и чувствую ярость. Чистую, абсолютную ненависть, которую я никогда не испытывала раньше. Даже когда резала ему горло. Впервые я ненавижу кого-то так сильно, как и себя. И это восхитительно.

Миру приходит конец, боги разгневаны, и Рунахия потеряна, но я собираюсь совершить последний и первый акт благочестия.

— О, Сарриэл, – произношу я вслух, – о, повелитель смерти, наблюдай за мной, пока я использую силу Мор-Ивы.

Я поднимаю руки вверх, повернув их ладонями к Рувену, и чувствую, что в моем сердце как будто открылась новая камера, соединяющая в себе гнев, осуждение и отвержение. С внезапной волной уверенности я сжимаю ладони, и… Рувен исчезает.

Теперь на его месте стоит четырехрукий безглазый бог без языка – Сарриэл.

Я низко кланяюсь ему и краем глаза замечаю, как Вария и все остальные делают то же самое.

– Это конец? – спрашивает Сарриэл.

— Да, – отвечаю я с абсолютным убеждением, потому что не приму мир, в котором Рувен продолжит существовать.

– Я доволен, – говорит Сарриэл. – Я буду любить тебя и проснусь ради тебя.

А затем он исчезает, и бордовое небо снова становится голубым, а я остаюсь… одна.

Все произошло так быстро.

Я в оцепенении наблюдаю за хаосом, царящим вокруг нас. Всего полчаса назад я любила Рувена и была колдуньей, а теперь ненавижу его и использовала договор с Мор-Ивой, чтобы убить его во второй раз. В промежутке же между этими событиями мир едва не погиб из-за меня.

— Мы поговорим об этом позже, – бормочет Вария мне на ухо, и мгновенно я чувствую скрытую в этих словах угрозу.

Когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Варию, она уже направляется к испуганной толпе, собравшейся на главной площади.

— Смотрите! – кричит Вария, и ее голос разносится по площади громче голоса простого смертного. – Повелитель смерти Сарриэл обратил свой взор на наш мир и позволил нам жить дальше. В честь этого он позволяет нам создать святых для Нин-Анны, Зумариэла и Мор-Ивы прямо здесь, на пороге его дома.

Она раскидывает руки, и свет позднего полудня играет в ее золотистых волосах и отражается от алых лент.

— Те, кто любит богов и желает получить их благосклонность, выходите вперед. Те, кто хочет получить благословение для своих родственников, выходите вперед.

Возможно, дело в убедительном тоне Варии, а возможно, Ундана более набожна, чем другие города. Но скорее всего, люди до сих пор страшатся суда Сарриэла. Они стекаются к нам в таком количестве, какого я никогда не видела раньше. Толпа падает на колени и умоляет нас о святости. И мы даруем ее. Даже я.

Я не думала, что смогу это сделать и что меня вообще об этом попросят, пока одна старушка не опускается передо мной на колени и не говорит:

— Пожалуйста, сделайте меня Ножом ради моей семьи.

Глядя на бледное, покрытое морщинами лицо женщины, я все еще чувствую отголоски старого страха, который когда-то властвовал надо мной, и меня пронзает знакомая мысль о том, что если я не смогу этого сделать, то умру.

Но другой голос в моей голове звучит гораздо громче, повторяя слова Рувена:

«Мы по-прежнему оба являемся оружием».

Когда-то я была настолько глупа, что принимала его слова за проявление нежности, а не предупреждение. А теперь в моем сердце разгорается убийственный жар.