Книга Пятно на репутации его светлости, страница 12 – Алиса Князева, Василиса Лисина

— Чертовщина какая-то, — бормочет он, расхаживая по комнате и иногда останавливаясь.

Мысленно потешаюсь над ним и даже думаю выйти из-за шторы. Но потом вспоминаю, что люди в прошлом были очень впечатлительными, верили в мистику и всякое такое. Еще удар беднягу хватит, а я буду виновата. Поэтому остаюсь в укрытии.

Сергей, наконец, выходит. Жду несколько минут и выглядываю из-за портьеры.

Мастерская пуста. Холст Сергей унес. Интересно, в училище понес или в церковь, проверять на чертовщину?

Зато на столе стоит поднос, на котором тарелка с яблоками, нарезка сыра и графин… с чем-то. Елена Петровна принесла диточке перекус и заодно опохмел? Кажется, мне уже начинает нравиться эта женщина. В смысле, ее предусмотрительность, конечно, а не то, что она меня на дух не переносит. Я забираю фрукты и сыр себе, уношу все в свою комнату, и уже там съедаю все.

Сажусь на кровать, жую яблоко и смотрю в окно. За стеклом — заснеженный сад, голые ветки деревьев, какие-то хозяйственные постройки. Красиво, черт возьми. Прямо как с картины Саврасова или Левитана. Только морозно и очень, очень далеко от моего дома.

Яблоко оказывается удивительно вкусным — сочным, сладким, с легкой кислинкой. Наверное, свои, из подвала. Я съедаю его до огрызка, потом второе, и только когда пальцы становятся липкими от сока, понимаю, что делаю.

Надо же. Я в чужом теле, в чужом времени, у мужа, который подозревает меня в сумасшествии, и у свекрови, которая меня ненавидит. А я сижу и ем яблоки, украденные со стола беспутного деверя.

Жизнь определенно удалась.

Доев, я просто ложусь на кровать и, поддавшись навалившейся усталости, прикрываю глаза. Полежу так немного, совсем чуть-чуть…

Сон приходит неожиданно. Еще минуту назад я проваливалась в темноту, а теперь стою посреди залитой солнцем улицы, и сердце колотится где-то в горле от предчувствия чего-то важного.

Я не я. Вернее, я — но не та, что сейчас. Я — прежняя Настя. Настоящая. Та, чье тело я заняла.

Она стоит у ограды городского сада, прячась в тени лип, и смотрит сквозь кованые прутья. Платье на ней легкое, светлое, с кружевами. Явно новое, явно дорогое, но подобранное с таким вкусом, что сразу чувствуется: купеческая дочка старается выглядеть благороднее, чем есть. Шляпка сдвинута чуть набок, в руках — зонтик от солнца, но она не раскрывает его, потому что все внимание — туда, в глубину сада.

Я чувствую ее волнение, как свое собственное. Сердце бьется часто-часто, сладко тянет в груди.

Там, в саду, на скамейке, сидят двое военных. Один — пожилой, с усами и эполетами, другой...

Другой — высокий, светловолосый, с благородной осанкой. Он смеется чему-то, запрокинув голову, и солнце играет в его волосах, превращая их в расплавленное золото. Мундир сидит на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч и слаженную фигуру. Лица не разглядеть — далеко, — но что-то в самом его образе, в том, как он держится, заставляет сердце пропустить удар.

Константин. Это он. Моложе, чем сейчас, лет на пять, наверное. Еще не тот холодный, уставший мужчина с ледяными глазами, а молодой гвардейский офицер, который, кажется, весь мир готов обнять.

И я — прежняя Настя — смотрю на него, и внутри меня разгорается пожар.

— Кто это? — шепчу я, хотя не я, это она шепчет стоящей рядом подруге.