Книга Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём, страница 48 – Марьяша Ришелье

Иван-дурак. Я сосватал Бабе Яге Ивана-дурака. Вернее, ещё не сосватал. Но сосватаю. Завтра. Потому что если не сосватаю — она вернётся. И заберёт меня. В избушку. На курьих ножках. В котёл. Или в мужья. Что, честно говоря, звучало одинаково страшно.

Я медленно опустился на стул. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Где-то вдалеке затихал скрип курьих ножек.

— Сестра, — прошептал я, — когда ты вернёшься, я тебя убью. А потом воскрешу. И снова убью. За каждый день отпуска. За каждого клиента. За Бабу Ягу — дважды.

Я потянулся к графину с водой. Пустому. Конечно. В такой вечер вода обязана была закончиться.

Я всё ещё сидел на стуле, пытаясь вспомнить, как дышат нормальные люди, когда дверь снова открылась. На этот раз — без жуткого скрипа. Обычно. По-человечески. И в проёме показалась она.

Эмили. В том же голубом платье и розовой рубашке. Раскрасневшаяся с мороза, запыхавшаяся. Она улыбалась — но улыбка сползла с её лица, как только она увидела меня.

— Рейгер, я сумочку забыла, — начала она и осеклась. — Ой. А ты чего такой бледный?

Я открыл рот. Из него не вышло ни звука.

— Ты белый как мел, — она шагнула ближе, вглядываясь в моё лицо. — И дрожишь. Что случилось? Опять баронесса? Орчиха? Некромант вернулся и сказал, что передумал насчёт готессы?

— Хуже, — прохрипел я.

— Что может быть хуже?

— Баба Яга.

В кабинете повисла пауза. Эмили моргнула. Потом ещё раз. Потом огляделась — видимо, в поисках доказательств того, что я шучу. Но мой вид был слишком красноречив: взъерошенные волосы, трясущиеся руки, метла, валяющаяся на полу.

— Баба Яга, — повторила она. — Настоящая?

— С избушкой. На курьих ножках. Припарковалась у входа. Я думал, это скрип двери, а это курица переступала.

— И что... что ей было нужно?

— Муж, — мой голос снова дал петуха. — Молодой. С прессом в восемь кубиков. Для стирки. И для разврата. И чтобы взасос целовал. И на Василису не смотрел. Иначе — в котёл.

Эмили медленно опустилась на соседний стул. Её лицо приобрело оттенок, близкий к моему. То есть — белый.

— Ты... ты отказал ей? — прошептала она.

— Я сказал, что мне двадцать девять. Что пресс сморщился. Что я старый и невкусный.

— И она ушла?

— Нет! — я истерически хохотнул. — Она хотела проверить пресс! Лично! А я сказал, что он провалился внутрь! Что у меня желе, а не мышцы! И что я генетическая аномалия! И что меня в детстве роняли!

Эмили смотрела на меня огромными глазами. В них читался ужас. И сочувствие. И что-то ещё — кажется, смех, который она героически сдерживала.

— Ты сказал Бабе Яге, что у тебя желе вместо пресса?

— Да! И она поверила! Почти! Но сказала, что если я не найду ей мужа — она вернётся. За мной. В избушку. В котёл. Или в мужья. Она ещё не решила.

— В мужья?!

— Она сказала, что ценит наглых!

Эмили прижала ладони к щекам.

— И что мы будем делать?

— Мы, — я встал и подошёл к картотеке, — сосватаем ей Ивана.

— Какого Ивана?

— Ивана-дурака. Двадцать два года. Профессиональный Иванушка. Лежит на печи, борется со Змеем Горынычем, спасает царевен. Пресс — стальной. Подтверждено сертификатом. Я ей его уже прорекламировал.

Эмили перевела взгляд на анкету, которую я ей протянул. На лицевой стороне была приклеена фотография — румяный парень с соломенными волосами, голубыми глазами и улыбкой человека, который никогда в жизни не сталкивался с проблемами сложнее выбора между «полежать на печи» и «пойти поесть».