Книга Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём, страница 45 – Марьяша Ришелье

— И про нас? — тихо спросила Эмили.

— И про нас, — я прижал её к себе. — Обязательно. Про нас — в первую очередь.

Она улыбнулась. И в свете сияющих икринок её улыбка была прекраснее всего на свете.

Я почти закончил. Почти. Ещё полчаса — и офис сиял бы как новенький. Бумаги разобраны, анкеты рассортированы, пятно от чая на стене замазано, вмятина от подсвечника зашпаклёвана. Я даже протёр пыль на подоконнике — впервые с тех пор, как сестра уехала в отпуск. Эмили ушла домой час назад, и я всё ещё чувствовал тепло её прощального поцелуя на щеке.

«До завтра, Рейгер», — сказала она. Не «господин Рейгер». Просто Рейгер.

Я стоял посреди офиса, держа в руках метлу, и улыбался как идиот. Скоро должна вернуться сестра. Я представлял, как она войдёт, увидит идеальный порядок, просмотрит отчёты... и упадёт в обморок. Потому что отчёты были... впечатляющими. От полуволка и нимфы до русала и Урсулы. И бонусом — двести сорок семь икринок.

— Ну что, сестрица, — пробормотал я, поправляя стопку бумаг, — кажется, я справился.

И в этот момент дверь открылась.

Медленно. С жутким, протяжным скрипом. Так скрипят двери в домах с привидениями. Так скрипят крышки гробов в дешёвых страшилках. Так скрипит сама судьба, когда она готовит тебе очередную подлянку.

Я обернулся. И замер. Метла выпала из моих рук.

На пороге стояла Баба Яга.

Настоящая. Из сказок. Из детских кошмаров. Из тех историй, которыми пугают непослушных детей: «Не будешь кашу есть — придёт Баба Яга и утащит тебя в избушку на курьих ножках!» Только это была не страшилка. Это была реальность. И она стояла в дверях моего офиса.

Старая. Очень старая. Сморщенное лицо, похожее на печёное яблоко, забытое в духовке на пару столетий. Длинный крючковатый нос, который почти касался подбородка. Маленькие глазки, горящие жёлтым, хищным огнём. Седые волосы, торчащие из-под чёрного платка, завязанного узлом на лбу. И клыки. Жёлтые, кривые, но всё ещё острые клыки, которые скалились в ухмылке.

Одета она была в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогим платьем. В одной руке она держала клюку — корявую, сучковатую, с набалдашником в виде черепа какой-то мелкой зверушки. За её спиной угадывался силуэт чего-то большого, деревянного, на двух ногах. Избушка. Она припарковала избушку у входа в офис. На курьих ножках. Прямо на мостовой.

— Мне ну-у-ужен му-у-уж, — произнесла она. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. И тягучим, как патока. Каждое слово она растягивала, смакуя, словно пробовала на вкус.

Я сглотнул.

— Простите? — мой голос, к чести моей, почти не дрожал. Почти.

— Муж, — повторила она, делая шаг вперёд. Клюка стукнула об пол. Где-то в углу треснула штукатурка. — Молодой. С мускулами. И прессом. Все восемь кубиков. Такие, чтоб стирать на них можно было.

— Стирать? — переспросил я, чувствуя, как мой мозг отказывается обрабатывать информацию.

— Бельё, — пояснила она. — Я люблю стирать бельё на мужском прессе. Это моя... слабость. Хобби. Фетиш, если угодно. У меня коллекция стиральных досок, но они все холодные. А мужской пресс — тёплый. И рельефный. Идеально для стирки.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В моей голове пронеслась вся моя жизнь. Война. Разведка. Василиски. Баронесса Ивергаль. Орчиха Грымза. Некромант с его зомби-джазом. Русал с двести сорока семью икринками. Я думал, что видел всё. Я ошибался.