Книга Вербы Вавилона, страница 100 – Мария Воробьи

Привратник, разом утративший волю, пропустил ее, и Айарту взялась уже за засов, намереваясь его отодвинуть.

— Что ты делаешь, дура! – раздался крик позади нее. – Отойди от дверей!

Но Айарту тяжело налегла на железный засов, и он поддался. Она распахнула дверь своей смерти, приветствуя ее.

Перед ней оказалось трое восставших мертвецов – и Айарту даже удивилась тому, что успела их хорошо рассмотреть. Все трое были мужчинами, обгорелыми после пожара, – она сама некогда омывала их, сама рисовала им лица, сама кормила их и хоронила. А теперь они пришли за ней.

Они тянули к ней руки, они хотели, чтобы ей стало так же весело в их кругу, как им самим было, они не питали к ней зла, они были даже благодарны ей: она позаботилась о них, когда они только-только стали мертвецами и были растеряны, несчастны и напуганы.

И Айарту протянула им руки.

— Именем Эрешкигаль! – закричал грозный старческий голос откуда-то сзади. – Возвращайтесь в свои могилы! Именем пресветлой госпожи, вам не войти в ее храм! Вам не тронуть ее жрицы! О Эрешкигаль, луна пустыни, полуденное солнце! О Эрешкигаль, чистая соль земли! Упокой эти души, упокой эти тела в черных складках своего платья! Дай им утешение! Дай им твое сострадание! Коснись их лбов и успокой их мысли! Коснись их тел и сотри память о страданиях! О Эрешкигаль, великая мать, бездетная мать!

Убартум кричала молитву, самую первую молитву, что учили жрицы, что читали по утрам.

Она читала молитву, верховная жрица пресветлой госпожи, в ее храме, и протянутые руки Айарту встречали только пустоту. Мертвецы вскинули ладони, будто их что-то слепило, будто их мертвые глаза еще могло что-то ослепить.

Тогда Убартум, тяжело одолев несколько шагов до ворот, неожиданно сильной рукой рванула Айарту, втянула ее обратно. Она не рассчитала силы, и обе упали.

Привратник и молодые жрицы поспешно захлопнули ворота, задвинули засовы. Встали, бледные, белые, бескровные, подпирая собой тяжелые двери.

Убартум обняла худыми руками Айарту, качала ее, как младенца, как давно потерянную дочь.

— Что ты творишь, дура? Что ты чуть не наделала?

— Я видела смерть, – шептала ей в ухо Айарту, – я видела свою смерть сегодня, когда заплакал камень.

— Боги с тобой, дочка, – сказала Убартум, и лицо ее стало неожиданно нежным – а ведь оно как будто уже совсем отвыкло таким становиться.

Она оглянулась по сторонам.

— Ну какая смерть. Что за чушь. Она сюда не войдет. Я ей не позволю. Она не тронет моих дочерей, – сказала твердо Убартум, а Айарту вдруг всхлипнула. – Я вас никому не отдам, слышите?

Удерживая рыдающую Айарту, она оглянулась по сторонам, пересчитала всех и сказала:

— Одной не хватает. Где Шемхет?

И лицо ее, каменное, злое, печальное лицо ее – жрицы прежде не видели ее другой – вдруг дрогнуло и поплыло.

Шемхет так и бежала вместе со всеми.

Мертвецов становилось все больше – один, второй, третий. Все больше и больше.

Их убивали – пока убивали.

Шемхет вынесло на храмовую площадь. Дом Праха был недалеко, и она попыталась пробиться к нему, ей даже показалось на мгновение, что она видит открытую дверь. Но толпа несла ее в другую сторону, и у Дома Праха были мертвецы, их было так много…

— Зиккурат! – истошно завопил кто-то. – На стены! Зиккурат!

Шемхет вместе с толпой рванулась к главному храму.