Книга Вербы Вавилона, страница 98 – Мария Воробьи

Жрицы не ходили обычно ночами, но путь ее шел по хорошо освещенным улицам, широким, где было много стражи. Она шла, жадно вдыхая непривычный ночной запах города, на лбу ее горел поцелуй Арана, а навстречу ей шли мертвецы.

Покою Шемхет оставалось полминуты, а она все думала, думала какую-то мысль про Арана. Так и не успела додумать – и потом за всю жизнь тоже не успела.

Медленная жизнь вдруг остановилась, замерла, выдохнула – и рванула вскачь.

Закричали люди, откуда-то повалил дым, ударили в набат.

Бежали люди, сначала по одному, по два, потом целыми толпами. Кто-то схватил за руку и потащил Шемхет прочь, крикнув ей:

— Чего стоишь?!

Люди были разные: и толком неодетые, и хмельные, выбежавшие из кабаков. Шемхет бежала вместе со всеми и то у одного, то у другого пыталась спросить:

— Что там? Что там?

Но ей не отвечали. Какая-то женщина сидела прямо на земле и выла, раскачиваясь взад и вперед. Шемхет подбежала к ней, спросила:

— Помочь?

Но женщина не обратила никакого внимания на нее, так и продолжая раскачиваться. Какой-то мужчина схватил Шемхет за рукав и потянул за собой, сказав:

— Не поможешь ей, себя погубишь, бежим!

— Что там? – закричала ему Шемхет.

Она никогда не видела его до этой ночи и никогда не видела после, но его лицо – усталое, пожилое, но доброе лицо, иссеченное морщинами, подкрашенное синим светом ночи и оранжевым светом факелов – осталось в ее памяти на всю жизнь.

Может быть, только потому, что он единственный ответил ей:

— Мертвецы. Мертвецы встали из могил!

Шемхет вывернулась из хватки, дернулась было назад, туда, откуда все бежали. Но людское море не позволило, понесло ее прочь, и она подчинилась, боясь упасть и быть затоптанной. Она пробилась к краю улицы, прижалась к одному из домов. И все еще не могла двинуться против толпы, даже пытаясь идти близко к дому – люди бы ее размазали.

Но и бежать с ними она не могла: мертвецы, мертвецы – это был ее долг, она, должно быть, поймет, что с ними делать, она их кормила в голод, она смотрела за ними. Они, должно быть, чего-то хотят.

Мертвецы всегда чего-то хотят. Надо просто понять чего. Она умеет, она справится. Люди боятся их, но Шемхет не боялась.

И высоко-высоко наверху, в Доме Праха, мраморная статуя Эрешкигаль заплакала топазовыми слезами, и весь цвет вытек из ее глазниц, и стояли они пустые и бесцветные.

Айарту, сидевшая в это время перед нею, замерла и долго-долго смотрела, а потом сказала:

— Так вот, оказывается, как плачет камень. День настал.

Она медленно встала и спустила с рукавов накидку, словно ей стало душно и нечем было дышать. Не думала она, что так окончится ее ночное бдение. Оставшись в одной тунике, она вышла из храма, медленно прошла к воротам, зная: там, за воротами, стоит ее смерть.

Она еще гадала, какой смерть предстанет перед ней: может, ночным убийцей? Нищенкой, зараженной черными язвами? Или вторым братом – быть может, он, сбежавши от умирающей семьи, сам не умер и пришел теперь за ней?

Айарту все гадала, но с верхнего этажа послышался крик:

— Мертвецы! Мертвецы идут!

И Айарту поняла, что смерть будет страшнее, чем она думала прежде, но и милосерднее – у смерти будут глаза ее родных.

Шемхет пошла вперед, нырнула на одну из боковых улиц. Там было темно и людей оказалось мало. Высокие внешние стены домов прижимались друг к другу, Шемхет шла туда, откуда все бежали. Она плохо ориентировалась в городе, она почти не ходила узкими улицами. Шемхет хорошо знала только дворцовую площадь и острова храмов – слишком велик был Вавилон для одной маленькой жрицы.