Книга Синдром отмены, страница 22 – Виктория Сталь

— Упрямый, — сказал он. — Это хорошо. Упрямые живут дольше. Но упрямство нужно выбивать. Потому что упрямый цербер, это непослушный цербер. А непослушных церберов мы убиваем.

Он размахнулся и ударил снова. В то же место. В челюсть.

Хруст. Боль. Темнота.

Герман очнулся через два дня в лазарете. Челюсть была сломана в двух местах. Ему наложили шину, грубую, металлическую. Сказали: срастётся. Но он уже знал, что неправильно. Что кость встанет криво. Что лицо больше никогда не будет прежним.

Шрам пришёл к нему на третий день. Сел на край койки. Посмотрел на распухшее лицо.

— Ты выжил. Это хорошо. Значит, ты не совсем бесполезен. Но запомни: каждый раз, когда ты посмотришь в зеркало, ты будешь видеть этот шрам. И ты будешь помнить: ты вещь. Ты оружие. Ты цербер. И ты принадлежишь нам.

Он ушёл. А Герман остался лежать, глядя в потолок, и повторять про себя эти слова. Как мантру. Как приказ.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Он повторял это годами. Пока не встретил Элю.

_____

Герман смотрел в зеркало. Пальцы всё ещё касались челюсти, того самого места, куда ударил Шрам десять лет назад.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Нет. Больше нет.

Он не знал, когда это изменилось. Может, в тот день, когда Эля впервые коснулась его лица без страха.

_____

Флешбек. Полгода назад. Дом Романовых. Библиотека.

Эля пришла к нему сама. Она делала это уже не в первый раз, находила предлоги, чтобы спуститься в подвал, где держали цербера. В этот раз предлогом была книга. Какая-то старая энциклопедия, которую она якобы искала.

Герман стоял в углу, как всегда. В наморднике. В цепях. Охрана ушла. Эти минуты были украденными. Опасными. Драгоценными.

— Ты снова здесь, — сказал он. Голос через намордник звучал глухо, механически.

— Я принесла тебе книгу, — она протянула ему энциклопедию. — Тут про собак. Про церберов. Я подумала, тебе будет интересно.

— Я не умею читать.

Она замерла. Книга повисла в воздухе.

— Совсем?

— Нас не учили. Церберу не нужны книги. Церберу нужны приказы.

Эля медленно опустила руку. Посмотрела на него, на его лицо, скрытое намордником. На глаза, единственное, что было видно.

— Я научу тебя, — сказала она. — Если хочешь.

Герман долго молчал. Потом:

— Зачем тебе это? Я цербер. Я оружие. Я не человек.

— Ты человек, — сказала она тихо. — Ты просто забыл.

Она подошла ближе. Протянула руку. Коснулась его лица, там, где металл намордника переходил в кожу. Её пальцы были тёплыми. Мягкими. Они не дрожали.

Герман замер. Его никто не касался так. Никогда. Прикосновения в его жизни были только ударами. Только болью. Только наказанием.

А это было другое. Он не знал слова для этого.

— Ты не боишься меня, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

Она улыбнулась, грустно, но искренне.

— Потому что ты не зверь. Ты человек, которого заставили им быть. И этот человек заслуживает, чтобы его касались. Без боли. Без страха.

Она убрала руку. Но тепло осталось. Он чувствовал его ещё долго после того, как она ушла. Он трогал это место на лице, там, где были её пальцы, и запоминал ощущение. Оно было важным. Оно было якорем. Оно было причиной.

Ради этого он выжил в яме. Ради этого он вернулся. Ради этого он стоял сейчас перед зеркалом и смотрел на своё изуродованное лицо, и не отводил взгляд.

_____