Книга Синдром отмены, страница 1 – Виктория Сталь

Синдром отмены

Герман выжил. Три месяца в подпольной бойцовской яме: бои, кровь, «пыль». Он выдержал всё, потому что знал: Эля ждёт. Теперь он на свободе. Израненный. Сломанный. Голодный.

Эля теперь носит фамилию Романова. Её муж Александр, жестокий наследник вражеского клана. Три месяца ада. Побои. Унижения. Изнасилования. Она научилась прятаться глубоко внутрь себя туда, где нет его рук. Единственное, что держит её на плаву, старая записка: «Жди. Я приду»

Когда Герман врывается в особняк, она не плачет. Она просто протягивает ему руку и говорит: «Забери меня»

Но спасти это только начало

Их ждёт первая ночь без намордника, без приказов, без клетки. Но её тело помнит насилие. Она вздрагивает от каждого прикосновения. Он учится нежности впервые в жизни. Она учится не бояться.

Их накрывает голодом. Тотальная зависимость. Страсть на грани одержимости. Но мафия не прощает предателей. Охота началась. И теперь им придётся выбирать: бежать и прятаться всю жизнь или принять бой и вырвать свободу зубами.

Вторая книга цикла. Страсть на грани боли. Любовь на грани одержимости. Продолжение истории Цербера и его Эли.

ПРОЛОГ: ХАТА

Дождь хлестал по стёклам цокольного этажа. Вода собиралась в щели между рамой и бетоном, стекала мутными ручейками на подоконник. Где-то наверху, на уровне тротуара, шаркали шаги прохожих, здесь, внизу, каждый звук отдавался глухим эхом, как в колодце.

В квартире пахло кофе, железом и чем-то ещё, сладковатым, химическим. Таким пахнут ожоги, когда их обрабатывают дешёвым антисептиком.

Кирьян толкнул дверь плечом. Та подалась с мерзким скрипом. Он вошёл первым, не оглядываясь, знал, что идущий следом не нуждается в приглашениях. Знал, что идущий следом вообще ни в чём не нуждается, кроме одной-единственной вещи, до которой им ещё предстояло добраться.

Герман переступил порог.

Без намордника было странно. Лицо ощущалось голым, незащищённым. Воздух касался кожи там, где раньше был только холодный металл, и это касание почти обжигало. Челюсть ныла, неправильно сросшаяся кость постоянно напоминала о себе тупой, фоновой болью. Губы не смыкались до конца, и в углу рта скапливалась слюна. Он этого не чувствовал, слишком привык к наморднику. Слишком привык, что за него всё решает железо.

Теперь железа не было. Был только он сам.

Кирьян скинул мокрую куртку, повесил на крюк у двери. Прошёл в глубь квартиры, не включая свет, он ориентировался здесь с закрытыми глазами.

— Не стой в дверях. Проходи.

Герман шагнул вперёд. Половица под ногой предательски скрипнула. Он замер. Привычка: в яме любой звук означал опасность. Любой шорох, атаку. Любая тень, смерть.

— Здесь безопасно, — бросил Кирьян через плечо. — Расслабься.

Расслабиться. Смешное слово. Герман не помнил, когда в последний раз расслаблялся. Кажется, никогда. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, готовым к удару.

Из кухни тянуло теплом и запахом еды. Жарилась яичница, шкворчало масло, потрескивала яичная плёнка. Кто-то негромко напевал под нос, мелодия была смутно знакомой, что-то из старых песен, которые крутили по радио в те редкие дни, когда Герман вообще слышал радио.

Он пошёл на звук.

Кухня была маленькой, заставленной. Старая газовая плита с подтёками жира на эмали. Прокопчённый чайник. Кружки на подоконнике, штук пять, все разные, явно собранные с бору по сосенке. Стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Лампа без абажура, голая лампочка под потолком, засиженная мухами.