Книга Продавец крови, страница 73 – Александр Долгирев

На четвертом допросе тон поменялся. От обличения следователь перешел к обходительному убеждению. И о Богданове речь больше не шла – говорили о некоем товарище Елизарове. Вернер сообщал, что у товарища Елизарова был странный знакомый, которого тот обычно представлял как португальского товарища из рабочего движения этой страны. Личных бесед с указанным товарищем Вернер не имел, так как не знал португальского языка, а португальский товарищ не говорил по-русски. Чем дальше шел допрос, тем больше Белкину казалось, что Вернер издевается. С его слов, с португальским товарищем (имя которого так и не прозвучало) успели познакомиться очень многие уважаемые товарищи. Имена их были вымараны в этой перепечатке – причем именно вымараны, то есть изначально они здесь были. Дмитрий предположил, что Маркевич подготовился к встрече с ним как следует и некоторые вещи решил скрыть – что, в общем, говорило само за себя.

Когда в 1926 году Богданову позволили создать и возглавить Институт переливания крови, Вернер, конечно, сразу же включился в работу. Белкин пробежал глазами листок со списком публикаций Вернера – судя по названиям, все работы были посвящены специфическим вопросам крови. Дмитрий не был уверен в том, что Николай Францевич имел право называть себя профессором, но, судя по всему, своей темой он владел весьма профессионально.

Следующим документом почему-то была копия из милицейского дела об обстоятельствах обнаружения и состоянии тела Юлии Федорцевой – той самой артистки мюзик-холла, которой перерезали горло. Из тех, кто погиб десять лет назад, она была единственной, кто умер не от постепенного обескровливания, а от непосредственного насилия.

Белкин понимал логику составителя дела – Федорцева выбивалась из ряда, отличалась, значит, в ней было что-то, что могло привести к убийце. Он прервал себя и вернулся к фотографии времен Мировой войны. Уверен ли он был в том, что, глядя на Вернера, смотрел на убийцу? Причем, на убийцу убежденного, изощренного и совершенно хладнокровного. Вернер определенно был убежденным человеком, как и Богданов. Даже фанатичным. А значит, могло быть что угодно – с фанатичными людьми ни в чем нельзя быть уверенным.

Белкин пробежал глазами описание тела Федорцевой и убедился в том, что не позабыл и не упустил ничего важного.

Следующий документ датировался маем 1928 года. Это был запрос в Наркомпрос на иностранную поездку в Берлин, на конференцию по гематологии при Берлинском университете Фридриха-Вильгельма. Затем еще один – на этот раз в Париж, уже в июне. И еще – в Вену, в октябре. Белкин припомнил, что Богданов умер в апреле 1928 года. Видимо, после смерти своего друга и покровителя профессор Вернер попытался покинуть СССР, но у него это не вышло. Он бомбардировал Наркомпрос просьбами и запросами вплоть до 1931 года, ссылаясь на профессиональные конференции, на личные приглашения зарубежных университетов, на необходимость освоить новые достижения в науке о крови, на свое пошатнувшееся здоровье, отчаянно нуждающееся в южном морском климате. Но видимо, он здесь кому-то был очень нужен. Или был не нужен там.

Белкину стало интересно, откуда чекисты взяли эти документы. Судя по всему, это были подлинники, набранные и подписанные лично Вернером – у него была довольно длинная и детальная подпись. Неужели их запросили в Наркомпросе? Через несколько мгновений Дмитрий решил выкинуть этот вопрос из головы – у госбезопасности было много способов добыть какой угодно документ.