Книга Над темной водой, страница 54 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Подробнее, значит… — Скачков помолчал. — Можно и подробнее, чего ж… Я этот разговор за те десять лет, что наказание отбывал, тысячи раз в уме переваривал и, как река камушки, обкатывал, шлифовал, значит.

— Значит, помните его во всех подробностях? Так?

— Помню, — согласился Скачков. — В тот день, а вернее, в ту ночь, надо сказать, решалась моя судьба. — Василий замолчал, а потом, рубанув ладонью по воздуху, воскликнул: — Эх, где наша не пропадала! Расскажу все как есть. Теперь — чего уж мне молчать-то! Раз уж желябинская общественность вместо меня начала этот, так сказать, процесс, то и мне тянуть и обманывать больше смысла нет. Каюсь перед вами, гражданин начальник, — взял на душу чужой грех и отсидел за него. Денег легких заработать хотел. За то и поплатился. Как тут теперь в Бога не поверить? — вопросительно посмотрел он на Гурова. — Есть Господь Бог на небесах, и карает он таких дураков, как я, уму-разуму их учит.

— Не поздно каяться? — усмехнулся Лев Иванович. — Отсидел ведь не в пионерском лагере и не на курорте.

— Каяться никогда не поздно, — нравоучительным тоном заметил Скачков. — Я свою жизнь глупыми фантазиями сам загубил. Сам виноват — в тюрьму добровольно пошел. Никто меня туда не гнал насильно. Хотя опять же как сказать… Меня ведь поначалу все-таки пытались за здорово живешь упечь в каталажку. Давайте-ка я вам еще чаю налью, — предложил Скачков, обратив внимание, что чашка у Гурова пустая.

— Нет, спасибо, больше не надо, — отказался Лев Иванович. — Рассказывайте.

— Началось все во вторник утром. В понедельник я с отцом не работал. Дома откисал после пьянки и все о Ксении думал. Ну куда она могла подеваться… Мама тоже дома была. Еще болела, но уже по дому ходила и даже обед готовила. Помню, к нам Пимен Иванович Матюшин заходил и о чем-то с ней на кухне шептался. Но она мне не говорила, о чем они шептались, а я и не расспрашивал, и вообще в тот день из своей комнаты почти не выходил. А во вторник утром мы с батей еще и на работу не уехали, как к нам участковый пришел и меня спросил. Но он не один был. Его на машине полицейские из Нахабино привезли. Ну вот, Сергей Федорович, то есть участковый, и говорит отцу, что ему надо со мной поговорить, и он меня с собой забирает.

— Сказал, по какой причине увозит? — вставил вопрос Гуров.

— Не сказал, — покачал головой Скачков, отпивая крепкого чаю из кружки. — Отец ему тот же вопрос задал. Но участковый сказал, что, мол, надо, и все. Пообещал меня доставить на работу после разговора. Ну батя и не стал больше ни о чем расспрашивать — надо значит надо. Кто же тогда думал, что все так обернется? А в полиции мне все и выложили. Нет, не сразу, конечно. Сначала вопросы задавали разные. И про мое отношение к Ксении, и где я был в воскресенье…

Василий помолчал, отвернувшись от камеры и глядя в окно. Потом встал и, задрав штанины на обеих ногах, показал Гурову старые, уже давно зарубцевавшиеся шрамы.

— Это они меня проволокой колючей стегали по ногам, — сказал он. — По голове и телу не били, а все больше по ногам стегали. Сказали, что в случае чего я доказать ничего не смогу. Мол, чтобы и не пытался даже кому-то жаловаться. Говорили, что если кому скажу, то они меня где-нибудь в Грязевке или в Нахабинке притопят, никто и знать не будет. Так я ни отцу, ни матери ничего и не говорил. А то, думаю, еще и им достанется из-за меня.