Книга Над темной водой, страница 56 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Во сколько это было? — снова задал уточняющий вопрос Лев Иванович.

— Так и было, как я сказал — в половине двенадцатого ночи. Только вот и в карпухинском дворе я машины не увидел. Наверное, они ее где-то в другом месте оставили и пешком до дома шли. Свет в доме тоже не горел. Видимо, не хотели, чтобы кто-то знал, что Иван Кириллович в Желябино находится.

— Генрих тоже был при вашей встрече? — поинтересовался Гуров.

— Генрих? Нет, Генриха там не было, — покачал головой Скачков. — Но при разговоре присутствовал еще какой-то человек. Но я его не разглядел. Разговор с Иваном Кирилловичем шел при включенной настольной лампе, а остальной свет был выключен. Тот человек сидел в тени. Все, что я помню, — это его голос. Такой густой и, как мне тогда показалось, опасный.

— Опасный? Что значит опасный? — переспросил Лев Иванович.

— Не знаю, — пожал плечами Скачков. — Я ведь говорю, что так мне тогда показалось. Когда он говорил… знаете, тихо так, но весомо, тяжело, то у меня на теле волоски дыбом вставали. Может, это и был тот самый криминальный авторитет, о котором у нас в деревне все шептались.

— Почему вы так подумали? Почему решили, что это был криминальный авторитет? — снова задал наводящий вопрос Гуров.

Василий помолчал, подумал и ответил:

— Карпухин все время к нему поворачивался во время нашего разговора. Словно бы спрашивал, правильно ли говорит. Иногда тот, что в тени сидел, его перебивал и сам со мной говорил…

— Что говорил, вы сейчас помните?

— А то не помню! — горько усмехнулся Скачков. — Но давайте я вам весь разговор с самого начала передам.

— Если так удобнее вспоминать подробности, то, конечно, давайте с самого начала, — согласился Лев Иванович.

— Когда меня ввели в комнату и двери за мной закрыли, то ко мне подошел Карпухин-старший и пригласил сесть на стул возле стола, где лампа стояла. Я сел, а он меня и спрашивает — как, мол, мои ноги. Болят или нет? Я говорю, нормально, терпимо. Тогда он сразу к делу приступил и говорит, что он, мол, знает, что я Ксению не убивал, а убил ее по случайности его бестолковый сынок Генрих.

— Так прямо и сказал, что Генрих убил? — Гуров специально задал этот вопрос, чтобы Василий еще раз подтвердил только что сказанное им.

— Так и сказал. В точности… — Василий поднял глаза к потолку и процитировал: — «Василий Андреевич, я точно знаю, что это не вы убили Ксению Щеглову. Больше того, я вам скажу, кто ее убил. Это был Генрих. Мой сын. Он, конечно же, не хотел ее убивать, но так получилось. Нечаянно». Вот так прямо он мне и сказал, — посмотрел Скачков на Гурова.

— Хорошо, рассказывайте дальше.

— А потом он и говорит мне: ты, дескать, ведь понимаешь, что я не могу пожертвовать своим единственным сыном и испортить ему жизнь, отправив в тюрьму. Спросил — и смотрит на меня вопросительно. А я, дурак, сразу не понял, к чему он ведет. Сижу, молчу… Не знаю, что ответить. Вот тогда он мне и сказал, что хочет заключить со мной сделку. Мол, очень выгодную для нас с ним сделку. То есть и для него выгодную, и для меня тоже. У меня, говорит, есть деньги. Много денег. А у тебя, то есть у меня, значит, есть два варианта. Согласиться и взять на себя убийство Ксении, а по выходе из тюрьмы стать богатым и счастливым. Это, значит, первый вариант. Или — последовать на небеса следом за ней, если откажусь брать на себя вину Генриха. Это, стало быть, второй вариант.